Обратный отсчёт 2 (СИ) - Алмазный Петр - Страница 34

Глава 14

Сразу после завершения боя отправился в Аничков дворец на карете, любезно одолженной Екатериной Михайловной.

Семья была в сборе, ждали меня. И я пришел. С новостями, от которых волосы вставали дыбом.

На входе меня встречал Сергей Шереметев, игравший при цесаревиче роль нечто вроде флигель-адъютанта. Тот самый, который с генералом Комаровом в Яхт-Клубе вел опасные беседы.

— Ты, молодой граф, поменьше бы трепал языком на мой счет, — предупредил его, чтобы «взбодрить». Назвал меня «бодрилой», так получи. — И дружкам своим передай, что мне не по сердцу ваши дела.

Шереметев побледнел и не нашелся с ответом. Глаза заметались. Пухлое лицо, украшенное бородкой, дрогнуло.

Знает, шельмец, что рыльце в пушку. Быть может, услышав мое предупреждение, оставит мысли о фронде аристократов. А не оставит, у меня Судейкин под рукой. Этому все нипочем, лишь бы кому-нибудь врезать. Что левым, что правым — все едино.

Семья, понятно, от моих известий о происшествии пришла в ужас, у невесток глаза по пять копеек. Только и разговоров, что будет дальше. Больше всех волновался Саша. Сжимал пудовые кулаки с такой силой, будто хотел в них раздавить шеи крамольникам.

Приехала и княгиня Юрьевская — семья не решилась в такую минуту демонстрировать свое «фи». К ее достоинству, она сумела взять себя в руки и проявляла большую выдержку. Истерики были забыты — только слова поддержки. И молитвы Господу, который не оставил меня своим попечением.

— Господь тут, Катя, не причем. Все было под контролем, — заверил ее, получив в ответ удивленный взгляд.

Саша, услышав мою сентенцию, тихо, от души выругался.

— Прости, отец, что не понял на разводе, что тебе предстоит.

— Главное, мы победили! — победно вздернул руку. — Но нас еще ждет борьба, расслабляться рано.

Аничков дворец превратился на время в штаб. Каждые полчаса-час прибывали фельдкурьеры с докладами. Лорис слезно умолял о встрече, но был послан.

«Делом займись. Пропаганда! Все усилия на пропаганду! Битва за умы!» — начертал ему записку.

Новое покушение на царя!

Как не использовать такой повод!

Петербург накрыла волна паники, потрясения, радости и горя. В салонах и министерских канцеляриях хватались за сердце — бомбы, перестрелка, трупы — и даже шептались, не пора ли уступить революционерам. Простой народ возносил молебны за мое счастливое спасение. Скорбели те, чьих родственники и друзья погибли или пострадали на набережной.

Горе пришло к побратимам и соратным товарищам казака-конвойца, серьезно разбившего голову, после того как его сбросила лошадь после взрыва. В семью лейб-кучера Фрола Сергеева, которому бомбой оторвало ноги, после чего он умер в госпитале. В благородное семейство прапорщика Юрьевича, ставшего калекой. Остальные пострадавшие отделались легкими ранениями и контузиями.

И по погибшим революционерам кто-то лил слезы, куда ж без этого. Их, за исключением Рысакова, выпилили без жалости. Включая командовавшего нападающими Желябова. Это он бросился с кинжалом на Коха и словил в грудь двойной свинцовый привет. Не так уже сильно его и ранили, как утверждал Комаров, успел подлечиться. Оказался вполне боеспособным. На свою беду.

Зачем судить его и ему подобных? Они же превратят суд в балаган, в трибуну для самовосхваления. Через заявления суду и участие в допросе свидетелей, оспаривая выводы прокурора, выступая с защитительной речью и последним словом. А потом появятся те, кто будет восхищаться их мужеством.

Не появятся. Никто не любит неудачников, проваливших дело и напавших на пустой кортеж. Да еще и погибших частью от собственных бомб, частью в перестрелке с полицией. Таково официальное заявление.

Оставшимся на свободе народовольцам сейчас не до слез. Страх и растерянность царили в их рядах. Они не понимали, что произошло, почему полиция действовала с несвойственной ей безжалостностью и предприимчивостью. Умные догадались, что в противостоянии наступил новый этап. Что отныне цена их жизни — копейка. Сперва взрыв галереи на Садовой, теперь бойня на набережной канала. Тенденция обозначена ясно. Те, кто послабее, кто увлекся сомнительной романтикой революционного террора, трижды задумаются. Одно дело в своем кружке вещать о самопожертвовании, и совсем другое — реально на него идти, становится мучеником. Это удел единиц.

А как вы, гады, хотели? Мы вам еще горячих угольев за пазуху!

Не успел завершится этот трудный день, как люди Судейкина начали действовать. Пошла новая волна арестов, один за другим — вторая после дела о минной галереи на Малой Садовой. Четко и адресно. Без риска. Задержание на улице. В кабаке. Быстрый штурм конспиративной квартиры.

В такие никто не стучался «будьте так добры, откройте, мы к вам с обыском». Вышибли дверь, ворвались, всех на пол. И только потом любые разговоры. А кто схватился за револьверы, тому пуля в лоб. Без рассусоливаний!

Между прочим, недаром я настаивал на такой схеме. На одной явке нашли банку с нитроглицерином. Хозяева ячейки не успели ее взорвать. Соседи не пострадали. Ни один человек. И штурмующие отделались легким испугом. Всегда бы так!

Пространное правительственное сообщение о событиях на Екатерининском канале появилось в «Вечерней газете». Издание так себе, дышащее на ладан, все материалы газеты перепечатывались из уже опубликованных номеров «Биржевых ведомостей». 1-го марта «вечерка» превзошла все мыслимые объемы продаж.

Рассказ о злодействах крамольников содержал скупую строчку: «в ходе перестрелки с напавшими на пустой царский кортеж на противоположной стороне канала случайной пулей была тяжело ранена женщина».

Кто она, газетчики, несмотря на все свои старания, выяснить так и не смогли — ни 1-го марта, ни позже. Исчезла, будто и не было ее. Ответ знал я и еще несколько доверенных людей, но делиться этим знанием не хотелось. Пока придержим инфу, а там посмотрим.

Больше всего меня интересовало поведение Рысакова, которого взяли на набережной с взрывным устройством в руках. История серьезно поменялась: на этот раз он бросить бомбу не успел. Что не меняло сути — на него можно было давить, стращая виселицей. От его показаний зависело очень многое. В частности, адрес Кибальчича, который Судейкин вычислить не смог.

— Пока молчит, — доложил мне поздно вечером Ширинкин.

Я уже вернулся домой, еле живой после всех треволнений. И все же нашел в себе силы на последний акт первомартовской драмы.

— Заговор среди солдат полностью обезврежен? Постыдное дело.

— Да, государь. Алексеевский равелин забит до отказа. По двое в камерах сидят, чего никогда не бывало.

— Тогда поехали.

— Куда⁈

— В Петропавловку.

Полковник чуть не ополоумел от моего приказа. В следственный изолятор? В каменный мешок? Царь? Лично? Туда, где сидят не только «политические бунтовщики», но и казнокрады, убийцы, садисты, фальшивомонетчики и иной уголовный контингент?

— Поехали, поехали. Тут рукой подать. Напрямик рванем, через Неву.

Шатающийся от усталости Ширинкин пришел в ужас, но упираться не посмел.

Очень быстро мы оказались в стенах самого странного места в империи, являвшегося одновременно императорским погостом и одной из самых страшных тюрем.

В мертвенном лунном свете тускло светил шпиль собора. Мрачно чернели обводы приземистых зданий. Полосатые будки охраняли неподвижные, словно неживые, солдаты. Все это давило на нервы. В голову лезло, что отсюда выхода нет, и сердце незаметно сковывал ужас.

Попетляв по узким проходам, куда не заглядывало солнце, а сейчас при свете редких фонарей, выглядящих и вовсе жутко, дошли до Трубецкого бастиона. Именно сюда привезли Рысакова, а не в Алексеевский равелин, как я думал.

Оставив телохранителей снаружи, поднялся на крыльцо и прошел внутрь в сопровождении дежурного жандармского офицера. Пропускной режим был самый строгий, я мог его преодолеть личным приказом, но не стал. Если уж бояться покушения в «крытке», то уж не знаю, где еще спрятаться.