Подари мне второй шанс (СИ) - Мистеру Майарана - Страница 18

— Доказательства, — сказал комендант.

— Ни одного. — Я держала его взгляд. — Разговоры, обрывки, вопросы, которые мой муж задавал мне про отцовскую канцелярию весь первый месяц брака. Я жена в этом доме. Я слышу то, что не для моих ушей, и складываю то, что не положено складывать. Проверить меня вы можете одним способом. Смотрите за железом и смотрите, куда тянется птица. Дойдёте до неё, увидите и бумаги.

— Зачем вам топить собственный дом?

Вот он, вопрос. Он задал его без нажима, скучным голосом дознавателя, и смотрел при этом так, что я почувствовала стену за своей спиной.

— У меня будет сын, ваша светлость. — Я положила руку на живот, и Тео, будто дождавшись, толкнулся в ладонь. — Я не хочу, чтобы он рос в доме, где под полом лежит контрабандное железо, а в бумагах чужая кровь. И у меня есть отец. Он мне дороже мужа. Считайте это всей моей правдой.

Но это и была правда. Не вся, но лжи в ней не было ни слова, и он это услышал. В лице его ничего не изменилось, просто следующий вопрос он задал не сразу.

Комендант откинулся на стуле. Ворот его мундира был расстёгнут на верхний крючок, единственная небрежность в одежде, и под кромкой воротника, у ключицы, кожа была новая, розовая, натянутая, как плёнка на ожоге.

Полгруди, — сказала баронесса.

Я отвела глаза раньше, чем он поймал меня, и всё-таки он успел заметить, что куда я смотрела.

— Кто ещё знает, что вы здесь?

— Никто.

— Кто знает про лист?

— Никто.

— Возвращайтесь тем же путём. — Он сложил мой лист и письмо вместе и убрал в ящик, на ключ. — С этого дня вы ничего не ищете, ничего не переписываете и не подходите к кабинету мужа. Вы носите ребёнка и выбираете фланель. Всё.

— Но…

— Всё, — отрезал он.

Я поднялась. Наматывала платок, завязывала, пальцы слушались через раз. Он смотрел, не вставая, и молчал, а у самых дверей, когда я уже взялась за ручку, сказал мне в спину несколько слов. Я унесла их с собой через весь город, и они грели меня всю дорогу, хотя ничего теплого в них не было.

Обратно меня вёл Холт.

Не через парадный коридор с перьями, а другим ходом, через двор, к калитке в глухой стене. Шёл он на полшага впереди, бумаги нёс под мышкой, и за всю дорогу сказал два слова, у самой калитки, придержав её передо мной.

— Осторожно, порог.

Я обернулась на него уже с улицы. Неприметное лицо было таким же, как всегда, и всё-таки я сказала:

— Благодарю вас.

Он моргнул, наклонил голову и калитка закрылась.

В проулке за рыбным рядом я поменяла плащи, размотала платок и вышла к модистке леди Эшфорд, разрумяненной с мороза. Горничная дремала в тепле над заказом. У Брандта всё хорошо, сказала я, велел гулять. Мы забрали свёртки и поехали домой.

Руки у меня начали трястись на полдороге, когда стало можно. Я спрятала их в муфту, к пустому кармашку, и смотрела в окно на мокрые поля, пока не отпустило.

Дома пахло обедом. Корнелия спросила, что сказал лекарь. Дэмиан за ужином рассказывал про весенние торги. Я отвечала, кивала, ела суп и слушала себя изнутри, и внутри было спокойно. Впервые за долгое время я чувствовала, что обо мне позаботятся.

Ночью сон не шёл. Тео угомонился, дом затих, а я лежала и смотрела в темноту. Но вместо сна меня накрыло воспоминание. А точнее, сказанная мне в спину фраза у дверей:

— Леди Эшфорд. Больше сюда не приходите. Если вы мне понадобитесь, я вас найду.

Глава 12

Я держала слово, данное коменданту. Ничего не искала, ничего не переписывала, к светлому дубу не подходила ближе, чем требовал путь в библиотеку.

Я носила ребёнка и перебирала пеленки.

Занятие оказалось не худшим. Живот к весне вырос такой, что я перестала видеть собственные ноги, Тео толкался уже не украдкой, а по-хозяйски, с размахом, и Брандт, приезжавший теперь каждую неделю, щупал, слушал и оставался доволен.

Корнелия достроила приданое до размеров, которых хватило бы тройне. Отец писал через день и в последнем письме объявил, что заканчивает дела и к родам выедет загодя, и пусть только попробуют его не пустить.

Пусть только попробуют, папа. В этом доме тебе пока рады. Я задумчиво повторила это «пока» в мыслях и запретила его повторять в отношении отца.

Брандт на последнем осмотре задержался до неприличия.

Он слушал моё сердце, потом сердце Тео, через рожок, хмурился и слушал снова, и я успела похолодеть, пока он не выпрямился.

— Сильное сердце, — сказал он. — Редкой силы, я бы сказал. В отца, надо полагать.

— В деда, — сказала я. — У нас в роду все голосистые и живучие.

— Ну, пусть в деда. — Брандт убирал рожок в футляр и на меня не смотрел. — Готовьтесь со дня на день, леди Эшфорд. Такие не засиживаются.

Он откланялся, а я осталась сидеть с ладонью на животе. В отца, надо полагать. Полагайте в деда, лекарь. Всем будет спокойнее, и вам первому.

Снег сошёл, дороги развезло и подсушило, река вздулась и тронулась. По ночам было слышно, как далеко на нижней дороге трещат льдины.

А в свою ночь, с четверга на пятницу, со двора, как заведено, ушли подводы. Я не караулила у окна, слово есть слово, но колёса слышала сквозь дрёму. Гружёные, тяжёлые, к пристани, к весенней воде.

Обратно они не вернулись.

Утром я поняла это по конюшне: двор стоял пустой наполовину, конюхи собирались кучками и расходились, завидев экономку. К полудню в доме уже никто не работал, все шептались. А после полудня, впереди всех вестей, к нам ворвалась баронесса Клов.

Её не звали, и принимать гостей мне в моём положении не полагалось, но баронессу это не остановило ни на крыльце, ни в дверях.

— Деточка! — Она упала в кресло, не сняв накидки. — Вы слышали? Нет, вы слышали⁈ Пристань! Всю пристань оцепили ночью, никого не впускают, не выпускают! Баржи вскрыли, а там… — она понизила голос до сдобного ужаса, — железо! Горы железа, всё без клейм! Весовщиков взяли прямо из постелей, приказчиков взяли, обе конторы опечатали! Мой Готфрид сам видел, как молодого Сольца вели в цепях, среднего, который заикается!

Я сидела, сложив руки на животе, и слушала, и лицо у меня было испуганное и глупое, самое подходящее к таким новостям лицо. Испуг мне почти не приходилось играть. Одно дело писать письмо и опускать его в кованый ящик. Другое дело слушать, как оно сказывается на живых людях, пусть трижды виноватых.

— А чьё железо, говорят? — спросила я.

— В том и дело, что молчат! — Баронесса всплеснула руками. — Всё Надзор, всё тихо, все бумаги увезли к коменданту. Готфрид говорит, теперь пойдут по цепочке, как по нитке, и одному небу известно, у чьих ворот эта нитка кончится.

Она посидела ещё, выпила две чашки, пересказала всё по второму кругу и умчалась сеять дальше.

Я осталась сидеть. Нитка, баронесса, кончится у наших ворот, у дальнего амбара с воронёным замком. Вопрос был только в том, как быстро Надзор пожелает её смотать. И что успеет сделать мой муж за это время.

Мой муж успел исчезнуть.

Он уехал верхом ещё до баронессы, до полудня, и вернулся только к следующему вечеру, серый, постаревший на десять лет, в заляпанных грязью сапогах. За ужином он не ел, пил воду, как больной, и один раз, потянувшись за хлебом, промахнулся мимо корзинки.

— Дороги совсем дурные, — сказал он в пространство. — Съездил впустую.

Куда он ездил, он не сказал, а мы с Корнелией не спросили, каждая по своим причинам.

Ночью из трубы кабинета шёл дым. Я видела его из своего окна против луны. Утром горничная, чистившая камины, жаловалась экономке, что в кабинетном дымоходе гарь и хлопья, будто жгли целую канцелярию.

Жгите, милые. Жгите. Одна книга у вас тонкая, унести и спрятать её недолго, но страницу из неё я отдала в надёжные руки ещё зимой.

Через два дня Дэмиан ездил к Арджентам. Вернулся засветло, и я встретила его в холле случайно, спускаясь к чаю. Лицо у моего мужа было такое, какого я не видела за два брака. Растерянное, будто мальчишку не пустили в дом, где он вырос.