Врачебные хлопоты сударыни-попаданки (СИ) - Даль Ри - Страница 5

Он сделал шаг ближе. Снег хрустнул под его ботинками.

— Я понимаю, Надежда. Понимаю твою страсть к медицине. Я сам хочу того же. Я поеду с тобой. В Россию. Мы вместе…

— Фридрих, — прервала я мягко. — Ты волен ехать, куда хочешь. Это твоя жизнь. Но я еду своей дорогой. Сейчас… прости. Мне действительно надо отдохнуть. Четыре дня — это мало. Очень мало. Я должна подготовиться.

Он смотрел на меня долго. В глазах его было столько всего — любовь, обида, уважение, боль. Но он не стал спорить. Только кивнул.

— Хорошо. Я провожу тебя. А потом… оставлю в покое.

——————

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в новинку нашего литмоба:

Александра Каплунова

"Целитель для сирот. Приют на пограничье"

https:// /shrt/VVt4

Глава 6

Дальше мы пошли молча. Снег падал всё гуще, укутывая Цюрих белым покрывалом. Я чувствовала присутствие Фридриха — даже не глазами не слухом, а каким-то иным чувством, которое трудно описать словами. Внутри меня боролись две женщины: та, что знала, как сложится история Надежды Сусловой, и та, что уже однажды отдала жизнь за чужие сердца. Я не могла позволить себе ошибку. Эрисман был прекрасным человеком, но мне проще было избавить себя от дополнительных мук. Нет. Эту жизнь я пройду совсем иначе и сделаю намного больше, чем могла себе раньше представить. У меня появились возможность, о которой можно только мечтать. И я воспользуюсь ей. Ничто не собъёт меня с этого пути. Ничто. И никто.

У дверей я остановилась.

— Спасибо, Фридрих. За всё.

Он поклонился — коротко, по-европейски чётко.

— До четверга, Надежда. Я буду молиться за тебя.

Я вошла внутрь, не оглядываясь. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Четыре дня. У меня было четыре дня, чтобы начать строить собственную историю с чистого листа. И ни одной лишней секунды, чтобы терять себя в чужой любви.

Быстро собрав свои вещи из клиники, я направилась в общежитие уже одна, там я планировала полностью погрузиться в учебники. На улице всё также падал и падал снег, заметая следы пройденных шагов. Я затопила изразцовую печку, подкинув пару брикетов. Пламя занялось с тихим треском, и комнату постепенно начало наполнять сухое, смолистое тепло. Не стоило устраивать парилку — и в виду экономии, и в виду того, что прохладе думается лучше. Но всё-таки не хотелось снова спровоцировать мою болезнь. Я ведь так и не выздоровела полностью. Просто храбрилась и старалась не показывать слабость, но на деле до идеального состояния мне было сильно далеко.

Это немного пугало: как я смогу в достаточной мере подготовиться, если голова до сих пор ватная? Однако, невзирая на страх, взяла себя в руки и следующие несколько суток почти беспрерывно штудировала конспекты, справочники и собственные заметки. Нужно было не просто подготовиться к устному и письменному экзамену, но также завершить мой доклад. Там оставалось немного, но что такое «немного» в условиях, когда ты почти постоянно чувствуешь усталость, кашляешь и пределом мечтаний является тёплая кровать?

Пару раз ко мне заглядывала Софья — приносила горячий чай с мёдом или просто садилась рядом, молча штопая чулки, чтобы не мешать мне учить. Она жила в соседней комнате, буквально за стенкой.

— Надин, ты бы хоть поспала немного… — шептала Гассе и качала головой, но я только улыбалась и уводила взгляд. Спать было некогда.

Александр Ефимович заглянул на второй день. Принёс свежие булочки и маленькую баночку с какой-то мазью от кашля — «от аптекаря, проверенное средство». Посидел недолго, рассказал последние университетские сплетни, похвалил мою решимость и ушёл, пожелав удачи. Он был надёжным, как старший брат, и я была ему искренне благодарна.

Эрисмана я больше не видела. И, честно сказать, к лучшему. Мысленно благодарила его за то, что он не стал навязываться. Его отсутствие ощущалось лёгкой пустотой в воздухе, но я быстро заполняла её учебниками. Днём я зубрила анатомию и физиологию, вечером — свою диссертацию по лимфе. Ночью, когда печь уже едва тлела и в комнате становилось прохладно, я зажигала масляную лампу и продолжала. Свет её был жёлтым, неровным, но уютным. Он отражался в стёклах окна, за которыми по-прежнему падал снег, заметая мостовую у Лиммата.

На третий день Софья принесла мне тёплый шерстяной платок.

— Возьми, Надин. На комиссию. Там в зале холодно, даже когда топят.

— Спасибо, Софьюшка, — я обняла её легко, по-дружески. — Ты настоящий друг.

Она покраснела и убежала к себе. А я осталась одна с огнём в печи и огнём внутри.

Четвёртый день прошёл в лихорадочной подготовке. Я перечитывала последние страницы доклада, повторяла ответы на возможные вопросы профессоров. Руки иногда дрожали от усталости, но голос я тренировала твёрдым. «Я готова. Я должна быть готова».

Вечером, когда за окном совсем стемнело и снег перестал идти, оставив после себя тихую, морозную тишину, я сидела у печи. Пламя внутри неё потрескивало ровно и уверенно — красные угли светились сквозь щели в дверце, отбрасывая тёплые блики на стены. Рядом на столе горела лампа, освещая раскрытые книги и мои заметки. В соседней комнате тихо шуршала Софья — наверное, тоже не спала.

Я смотрела на эти два огня — живой, настоящий в печи и тихий, масляный в лампе — и чувствовала, как внутри меня разгорается третий. Тот, который не погаснет ни от холода цюрихской зимы, ни от бюрократии университета, ни от чужих ожиданий.

Завтра — комиссия. Завтра я встану перед профессорами и докажу, что Надежда Прокофьевна Суслова не просто выжила. Она стала ещё сильнее.

—————

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в новинку нашего литмоба:

Элен Скор

"Доктор Варя. Магия исцеления"

https:// /shrt/X6Qm

Глава 7

— …и таким образом, господа, — произнесла я ровным, хотя и чуть сиплым от волнения голосом, — лимфатические сердца у лягушки представляют собою не просто придаточные насосы, а самостоятельные ритмические центры, способные к автономной деятельности даже после отделения от центральной нервной системы. Мои опыты с перерезкой нервов и последующим наблюдением за сокращениями подтверждают гипотезу о наличии в лимфатической системе собственной проводящей ткани, аналогичной, но не тождественной сердечной мышце…

Зал номер три был невелик, но казался огромным от гулкой пустоты и холодного света, лившегося сквозь высокие окна. За длинным столом, покрытым зелёным сукном, сидели четверо: трое профессоров и секретарь комиссии. Профессор Мюллер восседал в центре, сложив руки на груди. Справа от него — профессор Вагнер, известный анатом, с густыми бакенбардами и взглядом, полным снисходительного любопытства. Слева — молодой ещё, но уже строгий доктор Кох, специалист по физиологии, а рядом с ним — секретарь, чьё лицо не выражало ничего, кроме усталой вежливости.

Я стояла перед ними в своём тёмном платье, с платком Софьюшки на плечах, и чувствовала, как холод каменного пола пробирается сквозь тонкие подошвы ботинок. В руках у меня дрожали листки доклада. Голос мой звучал твёрдо, но внутри всё сжималось: я знала, что каждое слово может стать либо мостом, либо пропастью.

Мюллер прервал меня первым, не дожидаясь окончания:

— Fräulein Suslova, вы утверждаете автономность лимфатических сердец. Но как же тогда объяснить, что у высших животных, у человека, таких образований не наблюдается? Не кажется ли вам, что ваши опыты на амфибиях — это всего лишь курьёз, не имеющий отношения к человеческой физиологии?

Вопрос был наводящим и с явным подвохом. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Они ждали, когда я споткнусь. Женщина, русская, к тому же ещё не вполне оправившаяся от болезни — идеальный повод поставить крест на всей моей дерзости.

— Господин профессор, — ответила я, чуть приподняв подбородок, — именно это и делает мои наблюдения ценными. У человека лимфатическая система, несомненно, интегрирована с венозной и управляется центральными механизмами. Однако принцип автономности сохраняется в меньших масштабах — в периферических лимфатических сосудах, в клапанах, в ритмических сокращениях лимфоузлов. Мои опыты лишь указывают на то, что природа не отказывается от проверенных механизмов, а лишь совершенствует их. Если позволите, я могу продемонстрировать схему…