Врачебные хлопоты сударыни-попаданки (СИ) - Даль Ри - Страница 43

Я опустила глаза.

— Аркадий Львович, — выговорила тихо, — я… я, признаться, не знаю, как мне вам отвечать. Это ведь… это ведь нежданно.

— Не отвечайте сию минуту. Возьмите письмо. Прочтите его в спокойствии. Если решитесь — пришлите за мной в любое время. Если откажетесь — также не сочту обиды. У вас в любом случае два дня — два дня, более не дам, — чтобы решить. После — мне надлежит дать знать председателю.

Он поднялся.

И, поднявшись, прибавил, уже совсем тихо, как, должно быть, прибавляют что-то поверх главного:

— Александр Ефимович не велел мне передавать вам ничего лишнего. Но Александр Ефимович очень за вас радеет. Прошу вас иметь это в виду. Что бы вы ни ответили насчёт совета. Просто — иметь в виду.

И, не дожидаясь моего ответа, поклонился.

— Желаю вам удачи, Надежда Прокофьевна.

————

Дорогие читатели!

С радостью зову вас в свою ЗАВЕРШЁННУЮ книгу!

“Учебные хлопоты сударыни-попаданки ”

Анна Некрасова — юная воспитанница института благородных девиц, девушка из обедневшего дворянского рода, вынуждена покинуть учёбу и устроиться на работу, чтобы выжить. Судьба приводит её в дом графа Скавронского, и теперь Анне предстоит найти общий язык с его маленькой дочерью. Однако это только начало её истории. Очень скоро сбежавшая графиня решит вернуться к своему брошенному мужу, чтобы отобрать дочь, а заодно и богатство, и новая гувернантка окажется настоящей помехой. Ведь на самом деле вместо скромной Анечки в её теле теперь находится попаданка — наша современница, опытная и сильная женщина, которая не пасует перед трудностями. Жизнь обходилась с ней жестоко, но отныне у неё есть шанс не просто начать всё заново, но и изменить ход истории…

https:// /shrt/xybm

————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

Глава 46

Когда дверь за ним закрылась, я ещё некоторое время сидела в кресле, не двигаясь, и тупо смотрела в скатерть. Передо мной лежал длинный, плотный, с одной восковой печатью конверт.

Я не сразу его взяла.

В голове моей всё ещё не уложилось, не утрамбовалось. Голубев. Александр Ефимович. Цюрих. Тверской помещик. Меценатствует. Через две недели — снова комиссия. Через две недели.

Медленно, точно во сне, протянула руку. Сломала сургуч. Вынула бумагу — даже не одну, а две, сложенные вместе. Развернула.

Первая — была короткая, четыре строчки. Подпись: председатель Главного медицинского совета. С известной мне круглой печатью и казённою датою. «По ходатайству… имеем честь сообщить, что Главный медицинский совет готов выслушать вторично госпожу Суслову Н. П. для рассмотрения её прошения о признании цюрихского диплома в назначенный день…».

Вторая — была список. Список заранее одобренных предметов экзамена. Анатомия. Физиология. Внутренние болезни. Частная патология. Акушерство и женские болезни. И в самом низу, мелкою, твёрдою рукой, было приписано: «Профессор Боткин С. П. — устав в составе. Иванов А. С. — устав, по физиологии. Здекауэр Н. Ф. — председательствует».

Боткин. Сергей Петрович Боткин. Молодой, но уже славный, какого знает уже весь Петербург и какого я заочно мысленно почитаю учителем. Иванов — мне неизвестен. Здекауэр — что ж, Здекауэр пусть председательствует. Я и его, как мне сейчас казалось, пройду.

Я опустила руку. Бумаги легли мне на колени.

И впервые с того утра, как Фёдор Михайлович стоял у меня на коленях на половичке, у меня сделалось внутри неожиданно спокойно.

Две следующие недели я почти что не выходила из дому.

С Полиной мы по-прежнему говорили скупо. Она была холодна и сдержана, и я ровно то же стоила перед ней. Мне в эти дни и не до примирения было.

Я готовилась.

Разложила перед собою все свои тетради, как раскладывает шахматную доску игрок перед серьёзной партией. По утрам, ещё перед завтраком, обходила в уме всю анатомию — от черепа до большого пальца стопы, не давая себе пропускать. Сама себе устраивала экзамены.

И — что было важно — я заранее, со всею холодностью, выучила: про Земмельвейса не говорить. Про карболовую кислоту — не говорить. Про любые из новейших теорий, не утверждённых в данный момент в России официально, — не говорить.

Я уже понимала: одно дело — что я думаю. Совсем другое дело — что говорю в зале с зелёным сукном и восьмью пожилыми мужчинами в вицмундирах. Это разные виды речи. Это разные виды правды. Им нужна была их правда. И я ею вооружилась.

И ещё я сделала то, чего сама от себя за всё это время не ждала. Села. Открыла чернильницу. Написала ему.

«Фёдор Михайлович, — писала я. — Простите меня за долгое молчание. Не браните: я того не заслуживаю. Известите меня, как ваше здоровье. У меня же сообщить вам две новости. Первая — через неделю и три дня я снова выхожу к совету. Вторая — что у меня всё ещё нет вам ответа на ваш ко мне известный вопрос. Прошу о терпении. На сей раз — недолго. Н.»

Назавтра, к полудню, мне принесли в ответ:

«Голубушка моя!.. — писал он, и я узнала тот же его прыгающий почерк, какой узнала бы из тысячи. — Я плакал, когда мне ваша записка дошла. Не от обиды — нет, от радости, ей-богу. От той самой радости, какая бывает у человека, которому возвратили хотькраешекот того, что он считал у себя отнятым навеки. А я ведьтолько знать хотел, что вы живы, что вы здоровы, что вы где-то рядом. И вот вы написали — и я уже самый счастливый человек в Петербурге. Молюсь за вас. Я буду молиться за вас все десять, все одиннадцать ваших дней. Каждое утро, как встану, — три раза. Каждый вечер, как лягу, — три раза. Что бы и кто бы ни ответил вам, я-то знаю, кого они слушают. Они слушают вас. А я знаю, какая вы. Бог вам поможет. Я в этом не сомневаюсь. Ваш — никаких других слов теперь не приставлю — Ф. Д.»

Я прочитала это письмо два раза.

И продолжила готовиться.

Назначенный день настал.

Я приехала в совет за двадцать минут до объявленного часа. На моё счастье, день выдался не такой, как тогда, — не мокрый, не серый, не петербургский в самом худшем смысле этого слова, — а ясный, по-настоящему весенний.

Зал был тот же. Длинный стол под зелёным сукном. Портреты на стене. Один-единственный стул, обращённый к столу, для соискательницы. Кафедра.

А вот лица за столом — лица переменились.

Здекауэр сидел всё там же, на председательском месте и, увидев меня, чуть наклонил голову в знак моей приметы — без любезности, но и без холода. Уже хорошо.

Краснолицый, в чине статского советника, державший меня тогда дольше всех на пневмонии и на флеботомии, — отсутствовал. На его месте сидел кто-то другой — пожилой, тощий, в очках, с тонкими губами, человек чрезвычайно учёного вида.

Тот, что был в орденах, который вытащил из меня Земмельвейса, — тоже отсутствовал. Слава Богу, не было его. На его месте сидел невысокий, плотного сложения господин лет тридцати пяти, без бакенбард, гладко выбритый, с быстрыми, чёрными, не лишёнными определённого огня глазами. Я узнала его сразу — без всякой подсказки. Боткин. Сергей Петрович Боткин.

Я вдруг почувствовала, как у меня от напряжения отпустило плечи, и я смогла нормально вдохнуть. Не оттого, что рассчитывала на его особое заступничество, а просто потому, что в этом длинном пожилом ряду наконец-то появился один человек, который, по моим понятиям, знал предмет не понаслышке, а так, как знают только настоящие практики.

— Госпожа Суслова, — выговорил Здекауэр, и в голосе его уже не было прежней песочной шуршащести, а было что-то нейтральное, деловое. — Прошу.

Я поклонилась. Села.

Этот второй экзамен был совсем не такой, как первый. То есть по пунктам, в общем-то, тот же. По форме тот же. А вот по тону, по самому воздуху — другой совершенно. В первый раз — на меня смотрели через лорнет, как смотрят на пойманного, наколотого на булавку жука. Во второй — на меня смотрели как на молодую коллегу. Не как на равную, конечно, нет, а просто как на коллегу. Через тот узкий, но всё же приоткрытый зазор, в который проходит общая профессиональная речь.