Крепости не падают, их сдают. Порт - Артур (СИ) - Ковач Грей - Страница 41

Метцнер выбирает мгновенно.

— Этого вниз. Живот не отпускать, пить не давать.

Раненого мы укладываем на носилки, но он тяжёлый и скользкий, поэтому уже на первом повороте съезжает к моим рукам.

— Не уроните, ваше благородие, — выговаривает он.

— Не уроню.

— Все так говорят.

В открытом орудийном порту на миг появляется море.

Я вижу море не целиком, а узкой полосой между бронёй и дымом, где среди белых столбов разрывов, серых волн и чёрных корпусов наши миноносцы идут к Артуру. Один стоит поперёк их следа, скрыв корму в пару, но из передней трубы ещё валит дым, а носовая пушка даёт короткую вспышку, почти ничтожную среди крейсерских залпов.

«Страшный».

«Смелый» прижимается к нему с подветренного борта. Между расходящимися на волне корпусами натянуты концы, люди перебираются по доске, и одного всё-таки срывает. Он исчезает между кораблями, появляется снова, но брошенный с «Расторопного» круг падает по другую сторону дыма.

Я забываю про свой край носилок, отчего раненый стонет, а Метцнер бьёт меня плечом.

— Смотреть будете после войны.

Над головой со злым треском проносится снаряд, и следом в порт врываются грохот и дым.

Когда дым сносит, пять русских миноносцев уже повернули навстречу четырём японским. Строя нет, однако пары держатся, повторяя поворот соседа и отвечая на каждый вызов, поэтому вместе они прикрывают спасение «Страшного».

Японский миноносец выскакивает из дыма и разворачивается для торпедного выстрела.

— Мина справа! — кричат наверху.

Посты подхватывают крик, руль кладут на борт, палуба встаёт дыбом, и мы с Метцнером падаем на колени, удерживая носилки.

За портом проходит белый ус торпеды, на миг под водой показывается тёмное веретено, затем след ныряет под корму «Смелого» и уходит дальше.

Носовое восьмидюймовое орудие «Баяна» отвечает.

Когда у японца исчезает мостик, из бурого облака летят доски и железо, из середины корпуса вырывается пар. Два наших миноносца бьют следом, после чего нос японца зарывается, корма поднимается, дым скрывает обломки.

В другом утре «Икадзути», «Инадзума», «Акэбоно» и «Оборо» встретили одинокий «Страшный». Какой из них погиб сейчас, я не знаю.

— Пошли! — кричит Метцнер.

Внизу молодой санитар принимает мой край носилок и всё-таки называет себя Константином Сергеевым, добавляя, что для своих он просто Костя. Я вписываю его в журнал, пока он смеётся, уверенный, что до графы раненых ему далеко.

Снаружи бой становится тяжелее, и частые выстрелы миноносцев тонут под мерными залпами крейсеров. Один залп ложится с перелётом, следующий не долетает, третий подходит ближе, пока кто-то невидимый спокойно передвигает вилку по воде и скоро сведёт её на «Баяне».

В переговорной трубе срывается крик.

— Четыре неприятельских крейсера с зюйда! Дистанция семьдесят кабельтовых, быстро сокращается!

Я уже знаю четыре названия и одно за другим произношу про себя «Касаги», «Такасаго», «Титосе», «Иосино». На знакомом чертеже их снаряды обозначены тонкими дугами, здесь же с каждой мерной паузой следующий залп подходит ближе.

Снаряд ударяет у ватерлинии, свет тухнет, крен бросает стол к переборке. Запасная лампа загорается одновременно с докладом, что в коечных сетках пожар, а течь уже остановлена. Из носового каземата требуют пустые носилки, и мы с Костей тащим их наверх, к сорванной с задраек двери. Утро уже достаточно светло, чтобы не спрятать происходящее у «Страшного».

Пока «Смелый» отходит от его борта с забитой людьми палубой, «Расторопный» ставит дым, но ветер рвёт завесу на клочья. Вода уже поднялась над кормовым флагштоком «Страшного», нос торчит высоко, переднее орудие молчит, и только у пулемёта кто-то ещё движется.

Над кораблём взлетает сигнал оставить судно, но человек у пулемёта не уходит.

Я не знаю, Малеев ли это, ведь с такого расстояния он меньше буквы в моём журнале. Я вижу только, как фигурка наклоняется к оружию, как рядом выбивает щепу, как она выпрямляется снова.

Пять миноносцев разворачиваются между ним и японцами, «Баян» ложится поперёк курса, закрывая спасение бронёй. На несколько секунд кажется, что человека и вправду можно заслонить целым флотом.

Японский залп проходит над нами и ложится вокруг «Страшного».

Один снаряд поднимает воду у носа, второй попадает в мостик, и там, где была фигурка, вспыхивает рыжее пламя, а следующий разрывается в корпусе.

Миноносец вздрагивает, носовая часть приподнимается ещё выше, точно корабль пытается выбраться из моря, и из разлома вырывается белый пар. В нём на мгновение расправляется Андреевский флаг, чистый, яркий, прежде чем корма начинает тянуть корабль вниз.

Мы с Костей стоим с пустыми носилками, и никто возле каземата не произносит название.

Я ждал этого, но теперь вокруг него кружат свои и вытаскивают людей из воды. Погибшим это уже не поможет, зато для живых разница равна всему миру.

Внизу по трубе передают число.

— Поднято двадцать шесть. На «Смелом» и «Расторопном». Поиск продолжают.

Метцнер замечает пустые строки.

— Экономите бумагу?

— Жду людей.

Он смотрит на меня дольше, чем требуется, затем возвращается к ране.

— Тогда точите карандаш.

На юге появляются ещё два крейсера.

Их приход узнаётся по выстрелам новых орудий, которые говорят медленнее и тяжелее, после каждого залпа словно на миг делая корпус «Баяна» меньше. Сигнальщики различают две трубы на первом, две на втором.

Теперь против одного «Баяна» идут шесть крейсеров, а за его кормой к Артуру тянутся семь миноносцев, два из них перегружены спасёнными и ранеными. С рейда передают, что «Аскольд», «Диана» и «Новик» разводят пары, но нужного давления ещё нет.

Вирен не ждёт, и его приказ проходит по трубам и коридорам, повторённый десятком голосов.

— Миноносцам следовать к рейду. «Баян» прикрывает отход.

Машины прибавляют ход, в переборках появляется новый гул, и крейсер поворачивает навстречу шести дымам. Лежащие на палубе раненые медленно съезжают к борту, так что мы хватаем носилки, стойки и друг друга.

Тяжёлый залп ложится за кормой, а следующий поднимает воду перед носом. «Асама» взяла «Баян» в вилку, после чего наступает длинная пауза, пока японцы вносят поправку, наши продолжают стрелять, а все в перевязочном пункте понимают, куда ляжет новый залп.

Что-то огромное проходит сквозь каземат над головами и выгибает переборку внутрь, наполняя помещение угольной пылью, известковой крошкой и горячими клочьями матросской одежды.

Меня бросает на носилки, а рядом падает Костя, и сначала я думаю, что он просто пригнулся, но затем вижу руки на шее и короткие тёмные струи между пальцами. Он пытается вдохнуть.

Я прижимаю ладонь к ране, но горячая кровь выталкивает пальцы с каждым ударом сердца. Метцнер кричит про зажим, однако тот лежит у перевёрнутого стола, в двух шагах, дальше другого берега.

— Константин, — говорю я.

Его глаза находят меня, полные оскорблённого недоумения человека, который ещё минуту назад ловил с полки тазы и не понимает, почему теперь все вокруг медлят.

Крейсер даёт полный бортовой залп, палуба бьёт снизу, моя ладонь срывается, и кровь снова идёт между пальцами Кости.

Когда Метцнер добирается до нас, отталкивает меня и зажимает сосуд, кровь на миг останавливается, а Костя делает хриплый, неглубокий вдох.

Ожидаемый японский залп приходит с опозданием. Снаряды ложатся за кормой, там, где крейсер находился минуту назад, и грохот прокатывается по воде, уже не находя нас.

Переговорная труба хрипит, захлёбывается треском и наконец выговаривает:

— Миноносцы проходят к рейду… семь кораблей… повторяю, семь. Отставших нет.

Из трубы доносится другой голос, молодой и сорванный от крика.

— «Новик» за кормой! «Аскольд» выходит следом! Флагман в проходе!

По кораблю проходит глухое движение, похожее не на радость, а на вдох человека, слишком долго пролежавшего под водой. Кто-то наверху кричит «ура», но крик обрывают прежде, чем его успевают подхватить.