Причины жить - Хейг Мэтт - Страница 3

– Андреа, мне страшно.

– Все хорошо. Все будет хорошо. Все будет хорошо.

– Что со мной?

– Я не знаю, но все будет хорошо.

– Я вообще не понимаю, что со мной происходит.

А на третий день я вышел из комнаты, потом покинул виллу и отправился себя убивать.

Почему депрессия так трудна для понимания

Это неправильное название. Само слово «депрессия» наводит меня на мысль о спущенной шине, о чем-то дырявом и неподвижном. Может, так ощущается депрессия минус тревога, но вот депрессия, пронизанная страхом, не кажется чем-то плоским и статичным. (Поэтесса Мелисса Бродер однажды у себя в блоге написала так: «Какой идиот назвал это “депрессия”, а не “у меня в груди живут летучие мыши, и они занимают слишком много места. P. S. Я вижу тень”?») А в худшие дни ты отчаянно желаешь, чтобы случилось какое-нибудь другое горе, чтобы пришла физическая боль, потому что разум безграничен, и его страдания – когда они случаются – тоже становятся безграничными.

Быть счастливым при наличии депрессии – это как быть трезвым алкоголиком.

И очевидная причина у нее есть не всегда.

Иногда причины очень медленно раскрывают себя. Например, выгорание от постоянных попыток делать вид, что у меня нет СДВГ[3] и аутизма, которые на тот момент еще не были диагностированы, – возможно, это оно спровоцировало депрессию, но я-то не догадывался.

Она бывает у разных людей – у людей с красивыми волосами, у людей, счастливых в браке, у людей, получивших повышение по службе, у людей, которые умеют танцевать чечетку, показывать карточные фокусы или лабать на гитаре, у людей без расширенных пор на лице, у людей, которые публикуют радостные статусы один за другим, – в общем, у тех, кто с виду вроде как совсем не имеет оснований считать себя несчастным.

Она загадочна даже для тех, кто от нее страдает, потому что в этой загадке – ее сила. Она обращается и видоизменяется.

Когда через все это проходишь, физически невозможно внятно артикулировать свое состояние. Когда тонешь, хочется только удержаться на поверхности, и совершенно нет сил объяснять, как ощущается утопление. А поскольку непосредственно в моменте все ощущается очень остро, запомнить это тоже непросто, потому что вся остальная жизнь кажется совершенно другой.

Прекрасный вид

Море было рядом, прямо под скалой. А скала заканчивалась обрывом всего через несколько шагов. Примерно двадцать. У меня был единственный план – сделать двадцать один шаг в ту сторону.

– Я хочу умереть.

У моих ног вертелась ящерица. Настоящая ящерица. Мне стало немного стыдно. Дело в том, что ящерицы себя не убивают. Ящерицы – выживальщики. Им отрываешь хвост – на его месте вырастает новый. Они не ноют. У них не бывает депрессии. Они просто как-то справляются, какой бы суровой и враждебной ни была среда. Больше всего на свете мне хотелось стать этой ящерицей.

Вилла осталась позади. Лучшее место из всех, где я когда-либо жил. Впереди же простирался прекраснейший из видов, который я когда-либо наблюдал. Сверкающее Средиземное море, похожее на бирюзовую скатерть, усыпанную крошечными бриллиантами, отороченную извилистой береговой линией с известняковыми скалами и почти белыми закрытыми пляжами. Она соответствовала любому из определений прекрасного. Я никогда в жизни не видел чего-то столь же красивого. Но даже эта ни с чем не сравнимая красота не избавила меня от желания себя убить.

Примерно за год с лишним до этого я писал магистерскую работу и много читал Мишеля Фуко. Особенно «Историю безумия в классическую эпоху». Там он выдвигает идею, что безумию стоит позволить оставаться безумием. Что пугливое и репрессивное сообщество называет любую инакость болезнью. Но у меня была именно болезнь. Не просто какие-то безумные мысли. Не легкая шизанутость. Не то состояние, когда читаешь Борхеса, или слушаешь Капитана Бифхарта, или куришь трубку, или ловишь глюки в виде гигантского батончика «Марс». Это была боль. У меня все было хорошо, а потом вдруг совершенно внезапно стало плохо. Я был не в порядке. Соответственно, я был болен. Не имело значения – это общество так решило или наука недоработала. Я просто не мог – был не в состоянии – терпеть эти ощущения еще хоть секунду. Я должен был покончить с собой.

Именно это я и собирался сделать. В то время как моя девушка в полном неведении сидела на вилле, думая, что я просто вышел подышать свежим воздухом.

Я шел, считал шаги, потом сбился со счета, мысли разлетелись.

– Не трясись, – сказал я себе. Или мне кажется, что сказал. – Не трясись.

Я дошел до края обрыва. Я мог прекратить свои мучения, сделав еще один шаг. До смешного просто: всего шаг против боли существования.

А теперь послушайте. Если вы думали, что человек с депрессией хочет чувствовать себя счастливым – вы ошибались. Ему совершенно наплевать на такую роскошь, как счастье. Он мечтает только об отсутствии боли. О том, чтобы мозг перестал пылать, чтобы мысли перестали вспыхивать и дымиться, как старые пожитки в пожаре. Он хочет быть нормальным. Или, поскольку нормальность невозможна, стать пустым. А я мог стать пустым только оборвав свою жизнь. Один минус один равно ноль. Но вообще-то это не было легко. Самое странное в депрессии – это то, что даже при наличии суицидальных мыслей страх смерти никуда не исчезает. Разница только в том, что стремительно усиливается лишь боль жизни. Так что, если вам сообщают, что кто-то убил себя, важно понимать, что этот человек боялся смерти ничуть не меньше. Он не делал никакого «выбора» в смысле морали. Морализаторство тут ведет только к непониманию.

Так вот, я постоял на месте. Сперва собирался с мужеством, чтобы умереть, потом собирался с мужеством, чтобы жить. Быть. Или не быть. Смерть была совсем рядом. Еще капля страха – и чаши весов качнулись бы. Наверное, в какой-то из вселенных я сделал шаг, но в этой – нет.

У меня были мама, папа, сестра и девушка. Целых четыре человека, которые меня любили. И в тот момент я безумно желал, чтобы у меня вообще никого не было. Ни души. Именно любовь удерживала меня. Они-то как раз не знали, каково мне, что творится у меня в голове. Может, если бы они минут на десять смогли пробраться в мой мозг, то сразу бы такие: «О, ну да, ну да, конечно. Прыгай, ага. Ты ни в коем случае не должен терпеть такую боль. Разбегись, прыгни, закрой глаза – просто сделай это, и все. В смысле, если бы ты реально горел, я бы тебя одеялом потушил, но твой огонь невидим. Тут ничего не поделаешь. Давай, прыгай. Или дай пистолет, и я тебя пристрелю. Эвтаназия».

Но оно же не так работает. При депрессии твоя боль невидима.

А еще, если честно, мне было страшно. Вдруг я не умру? Вдруг меня просто парализует, и я, обездвиженный, застряну в этом состоянии навсегда?

Мне кажется, жизнь всегда подбрасывает нам причины не умирать, если хорошо вслушаться. Эти причины могут исходить как из прошлого – например, от людей, которые нас вырастили, от друзей или возлюбленных, так и из будущего – из возможностей, которые мы отсекаем.

Так что я остался жить. Я повернул обратно к вилле, и в итоге меня просто вытошнило от пережитого стресса.

Разговоры сквозь время – часть первая

ПРОШЛЫЙ Я: Хочу умереть.

НЫНЕШНИЙ Я: Но ты не умрешь.

ПРОШЛЫЙ Я: Это ужасно.

НЫНЕШНИЙ Я: Нет. Это замечательно. Поверь.

ПРОШЛЫЙ Я: Я не справляюсь с болью.

НЫНЕШНИЙ Я: Знаю. Но придется справиться. И эта игра стоит свеч.

ПРОШЛЫЙ Я: Почему? Что, будущее настолько радужное?

НЫНЕШНИЙ Я: Нет. Разумеется, нет. Жизнь не бывает идеальной. Меня все равно временами накрывает депрессивное настроение. Но мне лучше. Боль уже не бывает настолько сильной. Я разобрался в себе. И я счастлив. Прямо сейчас я счастлив. Буря заканчивается. Верь мне.