Обратный отсчёт 1 (СИ) - Алмазный Петр - Страница 2

Если я правильно понял закономерность, оставалось только одно — дотерпеть последний месяц, а после очередного «пробуждения» постараться выжить. Надо только не сойти с ума, продержаться. И потом у меня будет шанс более надежный, чем в телах Николая Второго или Александра Третьего. Сквозь боль и отчаяние во мне впервые за долгое время зародилась надежда.

Сквозь высокие окна донесся звон церковных колоколов, возвещая вечернюю службу. Я невольно перекрестился. Почти забытое мною действие в 2026-м, но ставшее привычным и ежедневным в последний месяц предыдущей короткой жизни.

Я посмотрел на жену — чужую для меня, но дорогую и любимую для человека, в теле которого я теперь оказался.

Она заслуживала не холодности с моей стороны, но слов поддержки. Принятие этого факта будто открыло шлюз — доступ к памяти Александра Третьего. Пока не ко всей, но кое-что уже всплывало. Например, я вдруг понял, как следует обращаться к Марии Федоровне.

— Минни, — произнёс я, стараясь держать голос ровным и спокойным, — если случится худшее, не забывай меня. И знай, что я всегда буду рядом. Даже когда покажется, что всё закончилось.

Она замерла, внимательно вглядываясь в моё лицо, и тихо сказала, словно пытаясь убедить саму себя:

— Нет, Сашенька, ты не умрёшь. Господь милостив. Он не может нас оставить…

Первую ночь после моего странного и страшного пробуждения я почти не спал.

Чужое тело доставляло сильные физические мучения. Несколько раз за ночь я просыпался от боли, тяжести в груди и сердечных приступов. Под утро сумел, наконец, погрузиться в тяжёлый, вязкий сон, из которого вынырнул уже в ярких лучах южного солнца.

Проснувшись, почувствовал себя немного лучше — то ли действие лекарств сказалось, то ли организм, даже столь повреждённый болезнью, обладал мощью, позволяющей ненадолго возвращаться к жизни. Вокруг стояла тишина, лишь за окном слышались приглушённые крики чаек и шуршание листвы.

Собрав силы, я сел на краю постели и осмотрел себя. Руки императора были огромными, тяжёлыми, как пудовые гири, с толстыми пальцами и жесткой кожей, привыкшей к физическому труду и охоте. На безымянном пальце сиял массивный золотой перстень с двуглавым орлом. Я осторожно встал и сделал несколько шагов к большому зеркалу в бронзовой раме, стоявшему у стены напротив кровати.

Отражение человека, которого я увидел, ошеломило меня. Я всегда представлял себе предпоследнего императора былинным богатырем, могучим и высоким. Но в зеркале я видел развалину, жалкую тень великого государя. Похудевший, облысевший, с дряблой кожей и опухшими конечностями. Прежде мощные плечи, державшие, если верить легенде, крышу вагона, когда случилось крушение царского поезда, безвольно поникли.

Болезнь настолько стремительно прогрессирует, или меня кто-то сознательно травит? Это тело глубокого больного старика, а ведь Александру нет и пятидесяти.

Я коснулся ладонью зеркала, словно пытаясь убедиться в реальности происходящего, и долго стоял, разглядывая каждую черту изможденного лица и дряхлое тело, хозяином которого мне предстояло стать всего лишь на несколько коротких, но таких мучительных недель.

— Ну что ж, Александр Александрович, будем бороться, пока сможем, — сказал я своему отражению. — Время ещё есть, хоть и немного. И я попробую хотя бы что-то изменить. Вдруг повезет — и потом не случится ни революции, ни кровавой гражданской войны, ни ужасного расстрела в том подвале…

— Ваше величество, вам лучше? — в комнату заглянул мужчина, тот самый врач, вещавший жене о том, что надежды нет.

— Ты кто? — спросил я.

Он не подал виду, что удивлен, списав мой вопрос на болезнь.

— Я же Попов, лейб-медик, — робко ответил. — Петр Михайлович…

Мне внезапно стало стыдно за свое «тыкание» этому человеку. Хм, с чего бы это, ведь русские цари обычно и обращались на «ты» к своим подданным. Для царя любой был холопом. Потом вдруг вспомнил (подсказка пришла из царской памяти, а не из моей прошлой жизни) — именно я, Александр III, первым из царей начал всем говорить «вы», обращался исключительно по имени-отчеству и даже пожимал руку. Не зря его\меня обожали и слуги, и высшие сановники, с которыми приходилось работать. А мемуаристы отмечали исключительно приятные манеры общения с людьми и простоту императора.

— Вот что, Петр Михайлович, — сказал я. — Передайте кому следует, что я жду во дворец всех министров, кто под рукой.

— Слушаюсь, — доктор замялся, не спеша выполнять указание. — Там уже прибыли профессора. Консилиум… Вы согласились…

— Консилиум — это хорошо. Но давай-ка лучше завтра. Сперва пусть будут министры. Понятно?

— Будет исполнено, — подобострастно откланялся Петр Михайлович, уронив себя в моих глазах — не так должен говорить с пациентом лечащий врач.

Осторожно, словно пробуя себя на прочность, я прошёл к столу, на котором были аккуратно разложены министерские бумаги. Видимо, ещё вчера вечером кто-то из придворных приготовил мне документы на подпись. Почерк был размашистый, чернила синие и чёткие.

На столе лежали отчеты министерства финансов, прошения от земств, несколько донесений о народовольческих волнениях.

Я пробежал глазами по строчкам и почувствовал, как начинает нарастать раздражение. В памяти всплывали знания из моего времени, двадцать первого века, о том, что излишне жесткие меры подавления волнений создавали почву для будущих революций. Если сейчас не проявить мудрость, то кровавые события, которые случатся через два десятилетия, станут неизбежными.

Любопытно, если бы в 1887-м я отменил повешение Александра Ульянова, его младший братец стал бы тем, кем стал, или нет?

Я не считаю, что роль личности в истории определяющая. Однако также не считаю, что «рулит» исключительно классовая борьба. Мне думается, что здесь нет простого решения — истина кроется где-то посередине и влияние на исторический процесс оказывает великое множество разных факторов. И вот теперь, не знаю, дар это или проклятье, но я стал одним из этих важнейших «факторов», способным влиять пусть не на все, но на многое.

Я продолжил изучение документов. Любопытными показались некоторые экономические предложения Витте. Возможно, их стоило бы поддержать. Но в политическом смысле не двигаться в сторону народовластия, а сохранить абсолютное самодержавие. Проблемы происходят, если все случается наоборот — экономика слабеет, а при этом к власти рвется толпа во главе со всевозможными проходимцами и авантюристами.

Почувствовав прилив вдохновения, я быстро набросал на отдельном листке несколько пунктов своих распоряжений. Среди них были указания об ускорении строительства Транссиба, о снижении агрессивной политики по отношению к земствам и крестьянам, о необходимости инвестировать в науку и образование.

К часу дня в Малую приемную Ливадийского дворца начали стекаться лица, приглашенные по моему распоряжению. Я специально попросил подготовить не парадное заседание Госсовета, а неформальную встречу — якобы для обсуждения текущих вопросов. Срочный вызов в Ливадийский дворец стал для министров неожиданностью, ходили слухи о приближающейся кончине. А теперь — вдруг оживший государь и срочное совещание.

На лицах входивших читалась растерянность и удивление. Для них в последнее время было непривычным видеть императора таким бодрым и даже веселым.

Я же наблюдал за ними из глубины кресла, облокотившись на массивные подлокотники. Хотелось видеть, как входят, кто с какой миной, кто ищет глазами поддержки, кто прячет тревогу.

Первым вошёл обер-прокурор Синода Константин Петрович Победоносцев — сухощавый старик с жёстким взглядом из-под очков и вечно сжатыми губами. Вел себя уверенно и сдержанно. Встретившись со мной взглядом, коротко поклонился.

За ним появился обширный, как шкаф, министр внутренних дел Иван Николаевич Дурново — с хмурым лицом, покрытым розовыми пятнами, густыми, нависающими над глазами бровями и своей знаменитой, разделенной надвое, бородой. Когда он кланялся, кончики бороды примялись, но министр, выпрямившись, заботливо расправил их руками.