Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 9

Я поставил чашку. Медленно, чтобы выиграть секунду и не заржать в голос, потому что смеяться над ней сейчас было нельзя ни в коем случае.

— Лер. Бешбармак — казахский. Ну и киргизский, тут кто первый встал, того и тапки. Подать его узбекам — это примерно как налить шотландцу ирландского виски и сказать: пейте, вы же все оттуда, с островов.

— И что, большая разница?

— Для тебя — никакой. Для шотландца — вся его жизнь и жизнь его отца.

Она обиделась. Секунды на полторы. Потом, видимо, увидела внутренним взором этого своего шотландца — и захохотала, уронив лоб на сложенные руки, и смеялась так, что затрясся стол и подпрыгнул телефон.

— Господи, — сказала она в столешницу. — Я чуть не устроила международный скандал. Через мясо.

— Плов, — сказал я. — Будет плов.

Она подняла голову. Прищурилась. Прищур этот я знал, за него её партнёры платили лишние проценты.

— Ген. Они узбеки. Они этот плов ели с детства и до сегодняшнего дня. Любой из них готовит его лучше, чем весь список ресторанов, который у меня открыт в закладках.

— Конечно, лучше. Никто и не собирается удивлять узбека пловом, это невозможно, это как удивить Толяна свечами зажигания. Смысл не в блюде. Смысл в том, кто стоял у казана. Плов в этом деле не еда. Это заявление о намерениях, Лер, вроде подписи внизу страницы.

Она посмотрела на меня долго, без прищура уже, и медленно кивнула — так кивают, когда решение внутри принято, а страховку сдавать всё равно жалко.

— У меня есть телефон одного повара, — сказала она осторожно, как ставят ногу на подозрительный лёд. — Из «Узбечки», с Пятницкой. Настоящий, оттуда. Он выезжает на дом со своим казаном и с помощником, я узнавала ещё в понедельник, на всякий случай…

— Не звони ему.

— Ген, это просто страховка. Ты же сам всегда…

— Не звони. Как только у казана встаёт наёмный человек, вся конструкция превращается в кейтеринг. А кейтеринг они видели столько же раз, сколько панорамные рестораны. У них дома он по средам.

— Ладно. Не звоню.

Сказано это было тем тоном, каким обещают бросить курить с понедельника, и я на всякий случай запомнил интонацию.

Вслух я держался уверенно, а внутри было куда занятнее. Плов я знал. Знал руками, носом, слухом — Максим Викторов ел его по всей Азии от Ташкента до Оша, и дважды в жизни проходил мастер классы от самых искусных мастеров плова. Только вот на гостей я не готовил ни разу. Ни в той жизни, ни в этой. Руки, допустим, помнят. Но руки теперь чужие. Сообщать об этом Лере я не планировал.

Она вдруг закрыла ноутбук совсем. Отодвинула телефон на край стола, экранами вниз, положила ладони на столешницу и сказала тихо, без всякой минералки в голосе:

— Ген. Если это провалится, я потеряю не контракт. Контракт я переживу, я в две недели найду других поставщиков, год пересижу снова на турках, и это будет дорого и противно, но это выживается. Я лицо потеряю. Перед людьми, у которых слово «лицо» — не фигура речи.

У меня где-то под грудиной коротко потянуло — знакомо, как перед выходом к трибуне. Я накрыл её ладонь своей.

— Значит, не провалится.

Больше в тот вечер мы к теме не возвращались. Нут я замочил в четверг с ночи. В двух банках, потому что одна — это не запас.

В пятницу я поднялся в половине шестого, без будильника, и к семи был на рынке. Рынок в семь — лучшее время из всех существующих: туши уже развешены, покупателей нет, продавцы ещё не устали и разговаривают как люди, а не как громкоговорители.

Мясной ряд начинался с Ашота. В марте я смотрел ему «Газель», нашёл крестовину кардана, которой оставалось жить неделю, и денег за диагностику не взял, поэтому здоровались мы теперь через прилавок, как родня на свадьбе.

— Гена-джан! — Он вышел из-за колоды в клеёнчатом фартуке поверх пуховой безрукавки: в мясном ряду холодно круглый год, и все они там одеты как полярники. — Чего такой серьёзный с утра?

— Баранина, Ашот. Молодая. На плов. Гости серьёзные.

Слово «серьёзные» он понял правильно, переспрашивать не стал — ушёл в камеру и вынес три куска. Разложил на колоде и отступил на шаг, как отступает продавец, когда уверен в товаре и не хочет мешать.

Я потрогал, понюхал, даже надавил пальцем — ямка выровнялась сразу. Мясо светлое, жир белый, а не жёлтый, кость на срезе розовая, влажная. Взял заднюю часть и попросил отдельно кусок курдюка.

— Курдюк зачем тебе? — Ашот даже расстроился, у него это отражается на бровях. — Возьми масло хорошее, дезодорированное, я тебе покажу какое. На масле быстрее.

— Быстрее — не задача.

Он поднял бровь ещё выше, кивнул и полез за курдюком. И посмотрел на меня по-другому — так смотрят на человека, который знает, что делает. Хотя, что характерно, до конца я этого не знал.

За рисом я пошёл в дальний ряд, к сухофруктам. Хозяина ряда звали Бахтиёр, руки у него были красные и потрескавшиеся от кураги, и начал он с того, с чего у них принято начинать с русским покупателем. Выставил на прилавок краснодарский круглый.

— Вот, брат, бери. Специально для плова. Все берут, никто не жалуется.

Я запустил ладонь в мешок по запястье, растёр зерно между подушечками, дунул на ладонь, посмотрел на просвет. Ссыпал обратно.

— Девзира есть? Узгенская.

Бахтиёр посмотрел на мои руки. Потом на лицо. И у него внутри щёлкнуло — поверх дежурного торгового оранжевого прошла тёплая волна, как когда в холодный дом вносят чайник, — он молча наклонился и вытянул из-под прилавка другой мешок, поменьше, зашитый по горловине суровой ниткой.

Рис там лежал красноватый, тяжёлый, в бурой пудре. Я растёр зерно, пудра сошла, под ней обнаружилось плотное, почти стеклянное тело с тёмной продольной жилкой. Настоящая.

— Сколько замачиваешь? — спросил он между делом, ставя гирю на весы. Вопрос был не праздный. Это был экзамен, и я его узнал.

— Не замачиваю. Промываю до чистой воды, и всё.

Он ничего не ответил, но взвесил три кило, а потом, уже завязывая пакет, сыпанул сверху горсть барбариса и придавил ладонью:

— От меня. Гостям салам передавай.

Дальше пошло по списку, которого я нигде не записывал. Морковь — жёлтая, два кило, и треть оранжевой, чисто для цвета, потому что жёлтая на срезе даёт правильный вкус, но выглядит бледно. Зира — целая, не молотая. Молотая пахнет пылью с прилавка и выдыхается за месяц, а целая молчит до последнего и раскрывается только в ладонях, когда её растираешь над казаном. Я взял щепоть, растёр, поднёс к лицу — продавщица наблюдала за мной с выражением, с каким смотрят на дегустатора в винном погребе. Чеснок — головками, нечищеный, в сухой шелестящей рубашке. Острый перчик — два, целиком, и оба я обкатал в пальцах по кругу, проверяя бока. Треснувший перчик в плове — это лотерея. Лотерей на сегодня у меня в плане не значилось.

Пока торговался за морковь — не из экономии, а из уважения к жанру, тут не торговаться неприлично, — поймал себя на мысли, от которой стало смешно и немного тошно. Я закрывал сделки на миллиарды и волновался меньше. Но там между мной и провалом стояли юрист, аудитор, финансовая модель и три страницы ответственности сторон мелким шрифтом, и в самом плохом случае платили деньги, а деньги — материя восполнимая. А тут между мной и провалом не стояло вообще ничего. Я, казан и шестеро мужчин, которые с рождения знают, как должно быть.

Казан привезли к одиннадцати. Дима за рулём, Мишка при грузе. Двенадцать литров, чугун, чёрный изнутри и снаружи, с треногой под дрова — Толян в прошлом году принял этот комплект от клиента в счёт долга, и с тех пор казан жил в дальнем углу склада, накрытый картонкой, и ждал своего часа. Вдвоём мы сняли его с площадки, и я сразу вспомнил, сколько весит настоящий чугун: килограммов пятнадцать пустой, и весь этот вес висит на кромке, за которую его берёшь. К мешку берёзовых дров была примотана изолентой записка на обороте наряд-заказа, толяновскими печатными буквами: «Не спали посёлок».