Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 7

— Тканями торгую. Оптом, с Азией работаю.

— Купчиха! — обрадовалась бабушка так, словно Лера призналась в родстве с космонавтом. — У нас в роду купцов не было, одни работяги да такс… — она вовремя остановилась и поправилась, слегка закашлявшись, — милионер один, и то, пропал где-то.

На её оговорке я чуть не поперхнулся, но оценил конспирацию. Бабушка тем временем продолжала, как ни в чем не бывало:

— Будешь первая. А готовить умеешь, или в Москве это уже отменили?

— Плохо, — честно сказала Лера. — Учусь вот. У Гены.

— Этот научит. — Бабушка глянула на меня с гордостью и подозрением одновременно, у неё это умещалось в один взгляд. — Он, на сколько его знаю такой: за что ни возьмётся — через месяц хоть в телевизор показывай.

Я жевал пирожок и не встревал: у бабушкиных формулировок был свой фарватер, и лишние уточнения там только мешали.

— Алиса, — велела она колонке в красном углу, — скажи, какая завтра погода.

— Завтра в вашем районе до двадцати трёх градусов, без осадков, — отрапортовала Алиса и добавила: — Отличный день, чтобы провести его с близкими.

— Ишь ты. Подлизывается, — сказала бабушка. — Алиса, помолчи, у нас гости.

— Хорошо, молчу.

Лера уронила ложку в окрошку. Смеялась она до слёз, вытирала глаза запястьем и начинала снова, а бабушка сидела довольная — номер с колонкой был у неё, судя по отработанности, гвоздём программы.

Потом был двор. Дождь накануне прошёл серьёзный, тропинка к грядкам чавкала под подошвой. Сапоги с ромашками пошли в дело под бабушкино одобрение: «Хозяйственная, сразу видать». Лера в них поверх сарафана выглядела как обложка журнала «Приусадебное хозяйство», о чём я ей и сообщил. Мне пообещали расправу.

У забора бабушка притормозила и показала главное:

— Гортензии, Геночка подарил. Гляди, «Анабель» первые шапки выкинула, белые будут, с кулак. Две соседки её пока цвет набирают, они попозже пойдут.

Кусты прижились, держали тугие зелёные соцветия, и одно уже белело по краю. Я смотрел на них и вспоминал гортензии у другого забора. Июльский полдень, лейка оттягивает руку вниз, дужка режет пальцы, из носика плещет мимо, и половина воды уходит на горячую дорожку. Дорожка темнеет пятнами, тянет от неё мокрой пылью и нагретым камнем. Мама смеётся за спиной и говорит, что из меня выйдет садовод. Была эта картинка моя или не моя, я так и не понял. Лежит такое в голове без подписи, а кто её туда положил, я выяснять давно перестал. Загнал поглубже, на сохранение. Сегодня был не её день.

— А вот это, — бабушка подвела Леру к дальней грядке, — для тебя. Лично. Клубника пошла на той неделе, рви сколько хочешь. Маркиз тут пробовал — ему не понравилось, так что вся твоя.

— Для меня? — Лера посмотрела на грядку, потом на бабушку. — В смысле — для меня?

— В прямом. У всех в этом доме своё хозяйство: у меня — весь дом, у Геночки гортензии, у Маркиза сарай, теперь у тебя грядка. Приезжаешь — она тебя ждёт.

Лера присела и сорвала первую ягоду. Потом вторую. Потом села на корточки основательно, подоткнув сарафан, и пошла вдоль грядки, как комбайн, — городская женщина с укладкой, в сапогах с ромашками, с перепачканными пальцами и совершенно счастливым лицом. Янтарь её горел чисто, без единой искры помех, и на языке у меня стояла карамель пополам со сливками. Восемь миллионов и подвинутые монополисты остались где-то в другой жизни, до поворота с рябинами.

Финальную печать поставил Маркиз. Он явился с обходом территории, посидел в метре, изучая обстановку, а затем поднялся, подошёл и влез Лере на колени целиком, всеми своими рыжими килограммами. Устроился, завёл мотор.

Бабушка застыла с тяпкой в руке.

— Ну всё, — сказала она торжественно. — Считай, прописана. Он у нас абы к кому не идёт. Он и разбирается в людях получше некоторых. — И глянула на меня со значением, которое расшифровали только мы двое.

Люду я заметил по движению за штакетником — вдоль улицы шло что-то стремительное и розовое. Розовый сарафан, пучок зелени в руке, курс прямиком на нашу калитку. На полпути стремительное притормозило: разглядело во дворе Леру. Развернулось на пятке — фырк я расслышал даже с крыльца. Сделала десять шагов прочь. Постояла. И развернулась обратно.

— Гена! — Люда возникла у калитки, сияя, как витрина. — А я мимо иду, дай, думаю, зайду. Там это… работник твой у меня «Матиз» доделывает. Датчик какой-то менял, сказал, теперь как новая. Спасибо, что прислал, дельный он у тебя. Серьёзный такой.

— Серёга дело знает, — согласился я.

— Ага. Серьёзный, — повторила Люда со значением и посмотрела мимо меня.

Смотрела она на Леру, и это было не смотрение даже, а полная инвентаризация: босоножки, оставленные у крыльца, сарафан, серьги, укладка, перепачканные клубникой пальцы. Как рулеткой обмерила, с занесением в ведомость. Лера эту процедуру выдержала. На таможенных досмотрах её разглядывали и подольше, так что подбородок она держала ровно и кивнула Люде первой. Маркиз с её коленей не слез, чем и обозначил позицию двора.

— Ну, я пойду, — подытожила Люда, вручив бабушке пучок зелени. — Щавель, свеженький. Гена, ты там Серёже скажи… ну, что смородина у меня в июле пойдёт. Пусть знает.

И ушла, унося интригу про смородину. Бабушка посмотрела ей вслед и вынесла вердикт:

— Шебутная. Но добрая.

Лера дождалась, пока мы пошли к калитке провожаться с огородом, и спросила вполголоса, глядя прямо перед собой:

— Тайная поклонница? Или мне стоит напрячься?

— Расслабься. Это она по моему механику Серёге вздыхает. У нас в сервисе на её появление целый регламент: очередь смотрин и график дежурств. Учёт ведёт Толян, у него под это отдельный блокнот заведён.

— График покажешь, — сказала Лера. — Хочу убедиться, что тебя в нём нет.

— Я вне конкурса. Мне смородину не предлагали, слышала? Только Серёже.

Она фыркнула почти по-людиному и перестала коситься в сторону калитки. Одну галочку она себе, судя по прищуру, всё-таки поставила.

Ближе к отъезду бабушка позвала меня в сени, снять с верхней полки банки под клубнику. Лера осталась в огороде, дорывать свою грядку. Дверь бабушка притворила, на колонку в комнате оглянулась, хотя Алиса до сеней не доставала при всём желании.

— Ну что, Максимушка. — Это имя она позволяла себе шёпотом и только при закрытой двери. — Правильную ты девушку привёз. Глаза честные, ест хорошо, добавки не стесняется, кота не боится. И тебя любит — это ж за версту видать, чего она нервничала, спрашивается.

— Понравилась, значит. — Я поставил снятую банку на лавку, донцем вверх.

— Понравилась. — Бабушка подала мне вторую банку, потом опустила руки и посмотрела снизу вверх мне в лицо. — А теперь ты мне скажи. Она про тебя знает? Про всё вот это твоё… переселение?

— Нет, бабуль. И пока нельзя.

— Пока. — Она покачала головой. — Ты это «пока» уже сколько носишь? То-то. Тайна, Максим, она как камень в сапоге — идти можно, а следы всё одно кривые выходят. И чем дальше, тем кривее.

— Скажу — потеряю её. Она в такое не верит. Проверял, издалека заходил — говорит, так только мошенники рассказывают.

— А ты как хотел? Чтоб она сразу поверила в этакое? — Бабушка забрала у меня банку, протёрла её фартуком, хотя банка была чистая. — Я вот знаю. И что? Разлюбила я тебя? Сижу вон, пирогами твою Леру кормлю, радуюсь. А ведь мне поверить было — сам понимаешь, не с колокольни спрыгнуть.

— Ты — это ты.

— И она, может, — это она. Ты её не решай за неё, Максимушка. — Бабушка сказала это без нажима, укладывая слова, как банки в сумку, по одной. — Я не гоню, оно такое с наскоку не делается. Только ты уж не тяни до того дня, когда она сама догадается. Бабы вранья не прощают. Правду — прощают, всякую, я навидалась. А вранья — нет.

В сенях пахло сухими травами с притолоки и свежим деревом от новой крыши — Жилины поработали на совесть, в позапрошлую грозу ни капли не пропустило, бабушка отчиталась за обедом с гордостью коменданта крепости. Я стоял с банками в руках и молчал. Возразить было нечего и тут. День выдался урожайный на правоту моих женщин.