Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 3

Молчим, решил я. Марго — мой отдельный счёт, и предъявлять его я буду сам, когда придёт время. Не по злобе даже. По подсудности.

Домой я доехал к восьми. Дом — это теперь было за шлагбаумом, охранник кивнул мне как своему, и от его кивка меня немного отпустило, последней порцией.

Лера крутилась на кухне, пахло чем-то томатным.

— О, трудяга, — сказала она, подставляя щёку. — Мой руки, у нас сегодня лечо и остатки вчерашнего салата.

Она посмотрела на меня чуть дольше обычного. Глаза у неё делались узкими и внимательными, когда она что-то считывала, — на переговорах это стоило её партнёрам многих денег.

— Ты какой-то на паузе, — сказала она. — Как будто звук выключили. Тяжёлый день?

— Пассажирка попалась… непростая, — сказал я. — Из тех, после которых машину проветривать надо.

— Хамка?

— Хуже. Вежливая.

— О, знаю эту породу. — Лера помешала лечо и махнула ложкой, с которой чуть не улетел перец. — У меня закупщица одна такая была, из сетевиков. Ни одного грубого слова за три часа, а выходишь после неё — и хочется помыть руки и уволиться. Мы её между собой звали «снежная королева эконом-класса».

— Похожий типаж. Только класс повыше.

— Бизнес?

— Первый. С правом провоза багажа, который лучше не досматривать.

Она хмыкнула, разложила по тарелкам и не стала копать дальше. Налила морса, подвинула хлеб, стала рассказывать про сегодняшнюю накладную, в которой поставщик перепутал артикулы, и как Володя поймал на парковке курьера, привёзшего в офис букет без подписи, и допрашивал его так, что курьер чуть не сдал всю доставку с потрохами. Я слушал, кивал, смеялся где положено. Получалось почти натурально.

Рюкзак за спиной потяжелел ещё на одну поездку. Она сидела напротив, самый близкий мне человек по эту сторону воды, и не знала, что сегодня я два часа вёз через Москву женщину, которая меня убила. Что я ставил ей пять звёзд. Что вкус металла у меня на языке был мой собственный, и я не до конца уверен, что в следующий раз слово «стоп» сработает так же быстро.

Ночью я лежал и слушал, как Лера дышит во сне, а за окном изредка шуршит по гравию охранный обход. Сон не шёл, и я не гнал его силком — думалось в темноте чисто, как думается в машине на пустой трассе.

«Ты и так мне на всю жизнь вперёд должен». «Козёл».

Между этими двумя фразами помещалась вся их конструкция, и конструкция эта была аварийная. Я в прошлой жизни насмотрелся на союзы, склеенные общим грехом. Держатся они до первого сквозняка. Долг, который нельзя ни вернуть, ни простить, не связывает людей — он их разъедает. Артур уже съезжает с ужинов и прячется за «зайку». Марго уже говорит «козёл» в стекло чужого такси. Каждый из них знает про другого достаточно, чтобы утопить, и каждый об этом помнит ежедневно, по будильнику.

Такую трещину не надо создавать. Она уже есть. В неё надо только аккуратно, не торопясь, вставить клин и ждать, когда лопнет по всей длине.

Как только я очнулся в этом теле, я мечтал до них дотянуться — до обоих сразу, любой ценой, хоть рулём в столб. Теперь цена изменилась, у меня появилось слишком много того, что жалко. Значит, работать будем иначе. Холодно, по чертежу, чужими руками, как большие мальчики.

Марго прилетела сама. Села в мою машину сама. Показала трещину тоже сама, хотя и не догадывалась об этом. И если я правильно разглядел ту застиранную синюю ноту на дне, трещина у неё идёт не только между ней и Артуром. Она идёт и внутри. А по внутренним трещинам, это вам любой жестянщик скажет, колют одним точным ударом.

В прошлой жизни я разваливал картели и покрепче. И там, что характерно, тоже всё начиналось со слова «должен».

Я повернулся на бок, обнял Леру и наконец уснул. Металла во рту больше не было. Был план.

Глава 2

Утро началась с того, что я проспал зарядку, которую сам себе назначил еще пол года назад. Организм после вчерашней пассажирки взял выходной без согласования, и я не стал спорить. Есть дни, когда с телом лучше не судиться — проиграешь с издержками.

До обеда я откатал три заказа по области, ничего интересного мироздание не подкинуло: бабушка с рассадой до СНТ, парень с системным блоком до сервисной, молчаливый командировочный до вокзала. У командировочного фон был усталый, серенький, но без чертовщины — обычный человек ехал с обычной вахты. Я довёз, пожелал доброго пути и посчитал, что должностная инструкция на сегодня исполнена. Мироздание не возразило.

К четырём я был в Москве, на Большой Полянке. Мы с Лерой договорились ехать домой вместе — пятница, вечер, какой смысл гонять две машины. Я поднялся в офис, и Маша на ресепшене расцвела:

— Геннадий Дмитриевич! А Валерия Сергеевна на переговорах, у неё узбекский регламент поплыл. Просила передать, что минут сорок ещё. Кофе?

— Давай, Маш. Только не тот, парадный, а человеческий.

— У нас весь человеческий, — обиделась Маша. — Парадный мы только Инге Робертовне делаем.

Я хмыкнул и пошёл ждать в опенспейс, в кресло у окна, куда сажали гостей попроще. Кофе Маша принесла честный, с печенькой на блюдце.

Сорок минут ожидания в чужом офисе — это, между прочим, отдельный жанр. Я прихлёбывал кофе и от нечего делать смотрел на зал. Интерфейс в таких местах работает как радио в маршрутке: не слушаешь, а слышишь. Пятница, шестой час, палитра соответствующая. У окна золотилось предвкушение выходных — девочки из клиентского уже мысленно ехали на чью-то дачу. Возле принтера стояло бурое раздражение с запахом горелой пыли: принтер зажевал кому-то отчёт, и человек разговаривал с ним, как с конём. Из переговорки тянуло Лериным янтарём вперемешку с чужой, плотной бархатной нотой — узбекский регламент поплыл, но плыл, судя по цветам, в правильную сторону.

Обычный офисный аквариум. Я почти задремал в этом планктоне, когда поймал ноту, которой в аквариуме быть не полагалось.

Валидол. Тонкий аптечный холодок на корне языка. Этот вкус я знал не по офисам — по стариковским квартирам, по вечерним дворам с лавочками, по заказам «до поликлиники и обратно». Так фонит старость, оставшаяся одна. Откуда ему взяться в опенспейсе с кофемашиной и стеклянными переговорками, я не понял и пошёл взглядом по залу, как по моторному отсеку — искать, откуда течёт.

Нашёл у дальней стены, за стойкой бухгалтерии. Женщина за пятьдесят, аккуратная короткая стрижка, чуть с сединой, вязаная кофта поверх блузки — из кондиционера дуло на весь зал, но по-человечески оделась она одна. Стол в идеальном порядке: счета двумя ровными стопками, калькулятор с большими кнопками, фотография в деревянной рамке. Табличка «Гл. бухгалтер». Пальцы её летали по калькулятору не глядя, с той скоростью, которая нарабатывается десятилетиями. А фон над всем этим порядком стоял такой, что я отставил чашку.

Серая пелена. Плотная, слоистая, как небо в ноябре, — усталость не недельная, годовая, может, трёхлетняя. Сквозь пелену тянуло тем самым валидолом, хотя женщина была не стара. И ритм: каждые минут пятнадцать по серому проходила судорога, лимонная вспышка с изнанки, — она брала телефон, вставала и выходила в коридор. Возвращалась через пару минут, чуть более серая, чем уходила, садилась, и пальцы снова летали. Я досмотрел до третьего круга и понял: звонки не рабочие. От рабочих так не горбятся. А она каждый раз перед выходом делала одно и то же движение — на полсекунды прикрывала глаза, как перед нырком.

На четвёртый раз я встал размять ноги и оказался у кулера в коридоре. Не следил, нет. Просто кулер стоял удачно.

— Мам. — Голос из-за угла, у окна, тихий, стёртый. — Мам, послушай меня. Плита выключена… Выключена, мам. Мы её утром вместе с тобой выключили, ты ручку потрогала, помнишь?.. Ну как не было. Было, в восемь утра… Нет. Нет, мам, Лида серёжки не брала. Лида к тебе не заходила, никто не заходил… Какие люди за стенкой, мам, там Никаноровы живут тридцать лет…

Пауза. Длинная. Я стоял с пластиковым стаканом и не дышал.