Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 26

— Кстати, по Дроздову. — Орлов двинулся дальше, во двор, на солнце. — Ваш адвокат, если не путаю, ведёт дело его супруги? О расторжении брака.

— Слышал о таком. Но не все дела моего адвоката касаются меня.

— Да? А мне казалось, вы за жизнью известного нам депутата следите пристально.

— В рамках наших с ним недопониманий, разве что. — Я дал этой фразе отлежаться и добавил тем же тоном, каким он спрашивал про Романова: — А вот пристальное внимание, кстати, в последнее время проявляют к моему сервису. Машина серая стоит, люди в ней сидят, смотрят. Вы, случайно, не в курсе, кто бы это мог быть?

Орлов остановился. Повернулся ко мне всем корпусом, неторопливо, и посмотрел прямо — светлыми, ничего не отдающими глазами. Фон его при этом не сделал ничего. Понимаете, в чём штука: у живого человека на прямой вопрос «накой ты за мной следишь» обязательно дёргается что-нибудь. Раздражение, веселье, азарт, испуг — что-нибудь, хоть на волос. Мокрый асфальт с прожилками стали, который я читал в нём весь разговор, остался мокрым асфальтом с прожилками стали, без единой новой трещинки, будто мой вопрос упал мимо, в траву. И вот это неподвижное ничего было мне ответом почётче любого «да». Мой вопрос его не удивил.

— Нет, — сказал он. — Не понимаю, о чём вы. Мы же обо всём договорились.

Час назад я привёз ему эту фразу как претензию. Увозил я её обратно уже как условие, причём ни одно слово в ней за это время не поменялось.

До ворот он проводил меня сам. Я взялся за ручку двери, и тут он окликнул меня в спину — легко, без нажима, будто вспомнил ерунду:

— Ангар-то растёт? Крылов ваш, слышал, фундамент захватками льёт, чтобы сервис у вас не вставал. Толковый прораб, берегите. Толковых нынче разбирают.

Я обернулся. Орлов шёл к своему стеклянному фасаду и не оглядывался.

Фамилию Крылова я ему не называл. Про захватки знали четверо: я, Толян, Палыч и сам Крылов. Угроз я не услышал ни одной — мне между делом, у самой машины, сообщили, что двор мой просматривается до уровня технологии заливки бетона. И пошли пить свой чай.

Через клиентскую зону я выходил уже один: место у окна пустовало. Гурьев исчез вместе со своей ветровкой, и никто из сидевших на кожаных диванах, судя по лицам, не заметил ни что он тут стоял, ни что перестал. Работа у человека такая — не оставлять следов даже в чужой памяти. Я задержал взгляд на пустом месте на полсекунды дольше нужного и вышел на солнце.

Первые километров двадцать обратной дороги я ехал молча, без радио, и складывал. Складывалось паршиво, зато честно.

Сбои начались не от логистики. Сбои начались через два дня после того, как определение суда заморозило регистрацию семи сделок, в которых покупателем — через прокладку, через общество из Подольского района — стояли его люди. Дроздов продавал, Орлов брал за сорок процентов цены, всё было тихо и почти законно, и тут серпуховский таксист со своим московским адвокатом воткнул лом в шестерни. Формально я чист. Даже Захаров сам отдал нам развод как наше поле. Формально чист и Орлов: у него логистика, времена нелёгкие, контрагенты необкатанные. Никто никому ничего не предъявил. Просто мне перекрыли четыре позиции из шести и в лицо, с прогулкой по цеху, дали понять, что кран — вон он, и рука — вон она.

И вторая мысль, похуже первой. Захаров ведь предупреждал, дословно: между Орловым и Дроздовым не лезь, у меня там своё. Я не лез. Я шёл по разводу, по разрешённой тропинке, и тропинка сама вывела меня аккурат между ними. Разницу между «не лез» и «оказался между» мне вряд ли кто-нибудь зачтёт.

А третьей мыслью шёл Романов. Орлов сегодня трижды, как бы невзначай, потрогал эту тему — работаете давно, договора нет, платит хорошо ли. Человек с его биографией не задаёт случайных вопросов трижды. Он искал шов, место, где мои две жизни сшиты, и искал в правильном районе: связка «таксист — владелец завода» действительно не объяснялась ничем из моих бумаг. Пока я мог утешаться одним: правильный район ещё не адрес. Но копал он туда, куда надо, и копал не лопатой — буром.

На заправке под Чеховом я взял кофе из автомата и набрал Русика.

Он не ответил. Перезвонил минут через семь, когда я уже сидел в машине и грел стакан ладонями.

— Ген Дмитрич, извиняй, руки в тавоте были. Ты по делу или соскучился?

— По делу. Нужен второй канал — расходники и ходовая, постоянно, начиная со вчера.

В трубке стало тихо, и тишина мне не понравилась. Русик у нас человек громкий, паузы ему не свойственны.

— Объёмы назови, — сказал он наконец.

Я назвал. Он помолчал ещё дольше.

— Не потяну, ты же расширился не слабо.

— Совсем?

— Слушай, я тебе врать не буду, у нас с тобой не те отношения. — Голос у него стал усталый. — Расходники дам, и дам хорошо: колодки, фильтры, масло, свечи — тут я живой, тут бери сколько унесёшь, ещё и посмеёмся над твоим прайсом. А ходовую не вытяну. У меня склад двести квадратов, Ген Дмитрич. Двести. Чтобы держать под тебя стойки и амортизаторы на все твои марки, мне надо половину склада заморозить, и лежать оно будет полгода. Я на воздухе разорюсь.

Я смотрел на стакан с остывающим кофе и мысленно вычёркивал половину плана, который час назад казался мне таким изящным.

— Под заказ как раньше возить сможешь?

— Смогу. Плюс-минус пару дней, в зависимости от детали, ну и плюс проценты. — Он хмыкнул, невесело. — Только оно тебе надо? Ты ж клиенту дату называешь и в неё попадаешь, у тебя на этом весь бизнес стоит. Как ты ему скажешь «пару дней туда-сюда»?

Никак. В том и была засада. Даже день сверху — и «Диагност» превращается в обычный сервис у трассы, каких на этом шоссе сорок штук, и вся моя репутация уходит туда же, куда ушли колодки для «вчерашнего клиента».

— Значит, так, — сказал я. — Расходники берём с понедельника, весь список, объёмы пришлю сегодня. По ходовой… дай телефон, кто возит.

— Дам. Только он тебе не понравится. Сидит в Домодедово, цены задирает, с новыми работает по стопроцентной предоплате. Зато у него есть всё и всегда.

Всё и всегда. Второй раз за день я слышал эту формулу, и второй раз за ней стояло, что за неё придётся заплатить чем-то помимо денег.

— Ген Дмитрич. — Русик замялся. — А случилось-то у тебя чего? Ты ж вроде с большими работал, у тебя всё ровно было, штиль полный.

— Погода портится.

— А. Ну, погода, да — бывает. — Дальше он лезть не стал, и за это я его отдельно уважаю. — Ты вот что. Я мелкий, конечно, против твоих красивых. Но добро помню и тебе должен, не бегаю от этого. Так что, если чего — звони, не стесняйся.

Я убрал телефон и допил кофе, окончательно остывший. Итог был половинчатый и оттого честный: расходники я закрыл, ходовую нет. По ходовой мы оставались на крючке у вежливых менеджеров с их логистическим плечом, и снять нас с этого крючка можно было либо предоплатой незнакомому жулику из Домодедова, либо собственным складом — а склад это деньги, площадь и человек, который на нём живёт.

Вот, собственно, и вся арифметика сегодняшнего дня. Мне показали кран, я нашёл второй, и второй оказался вдвое тоньше первого.

Толяну я отзвонился оттуда же: с понедельника расходники идут от Русика, объёмы соберём вечером, по ходовой пока живём как жили. Старому поставщику заказы резать наполовину — по тем позициям, что Русик закрывает, — но не обнулять. Пусть висят на длинном поводке: по тому, как у них дальше поедут сроки и как будут меняться голоса в трубке, я про Орлова узнаю побольше, чем из сегодняшней экскурсии по цеху.

— Понял, — сказал Толян. И, помявшись, добавил: — Шеф, а этот, который поставщик… он нам мстит, что ли? За что?

— За геометрию, Толь. Мы встали не в том месте чужого чертежа.

— А. — Толян помолчал. — Ну, у нас свой чертёж есть. Палыч вон опять с блокнотом ходит, меряет каждый метр погонный. Говорит, где-то зазор гуляет на миллиметр. Я ему говорю: Палыч, это у тебя рулетка гуляет. Обиделся.

С этой бытовой ноты день почти выправился, и до вечера я даже успел откатать три городских заказа — мироздание прислало мне двух молчаливых старушек и одного студента с чемоданом, все трое без чертовщины, спасибо ему за выходной. А в восьмом часу, когда я парковался у Лериного дома, позвонил Захаров.