Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 12

Следом упали три кадра. Зернистые, серые, снятые с длинной выдержки — ночная съёмка на честном слове и на упоре в парапет.

Первый. Ворота бывшей автобазы за мясокомбинатом, из четырёх фонарей горит один, и тот в стороне. У капота своей машины стоит Дроздов. Его я узнал по силуэту раньше, чем по лицу, — эту тушу ни с кем не спутаешь. Неприятным было другое. Он стоял трезвый. По развороту плеч, по посадке головы, по тому, как ровно он держит подбородок, — трезвый и собранный. Пьяный Дроздов был громким и глупым.

Второй кадр. Второй человек. Он стоял чуть в стороне, вполоборота, руки в карманах тёмной ветровки — не по погоде ветровка, июнь на дворе. Не в центре кадра и не рядом с Дроздовым, а на шаг сбоку, как стоят люди, которых снимать не собирались и которые сами выбирают, где им стоять. Лицо попало в кадр наполовину. Машины его в кадре не было, за весовой торчал только угол невзрачного серого седана, а номер утонул в зерне.

Третий, крупнее. Рука Дроздова, а в руке тёмная книжечка в потёртой обложке, раскрытая, палец держит страницу. Записная книжка. Старая, дерматиновая, из тех времён, когда телефоны записывали, а не сохраняли.

Я сел в кровати. Лера дышала глубоко и не шевельнулась, день выжал её досуха.

Свёл пальцами, увеличил. Погонял кадр туда-сюда, крупнее, ещё крупнее — до квадратиков, и обратно. Интерфейс молчал, и молчание было честное: я читаю живых людей, тёплых, на дистанции, по цвету и по вкусу. Пиксели не фонят и никогда не фонили. Второй раз за сутки у меня не было ни одного нечестного преимущества, только глаза и память, как у всех нормальных людей. Днём это было даже приятно.

Сейчас — нет. Потому что глаза говорили твёрдо: я это лицо знаю.

Не «где-то видел». Не «похож на кого-то». Знаю, как знают лица из собственной жизни, которые встречались не раз и не два и с которыми связано что-то весомое. Пол-лица, зерно, ночь — а узнавание сидело во мне физически, за глазами, и ныло там, как заноза под ногтем, которую видишь, но не можешь подцепить.

Память не отдавала.

Я пошёл по спискам, как пошёл бы по реестру активов, потому что ничего другого не умею. Пассажиры? Нет. Пассажиров я помню не лицами, а фоном — цветом, вкусом, историей, — лица у них стираются за неделю, ауры держатся месяцами. Клиенты «Диагноста»? Поднял всех, кого смог, от Михал Палыча с тёщей в бардачке до владельца «Лексуса» с морской водой вместо эмоций. Мимо. Окружение Дроздова, приёмная Ройтмана, его кабинет с картинами, «РомТех», проходная, Подольск, парк Талалихина, люди Захарова, серые лица на серых машинах. Опять мимо. Списки кончились, а лицо осталось.

И тогда пришла мысль, от которой я осторожно, чтобы не разбудить Леру, лёг обратно и стал смотреть в потолок.

— Что там? — сонно спросила Лера.

— Рабочее. Завтра.

Первая ложь за весь вечер, крошечная, служебная, и оттого особенно противная на вкус — как медяк под языком. Лера поцеловала меня в плечо и уплыла обратно в сон.

Я погасил экран и лежал в темноте. За окном тихо жил двор, один раз по гравию прошёл охранный обход. В холодильнике стояло полказана плова. В полсотни километров отсюда, на мёртвой автобазе, трезвый Дроздов листал перед кем-то дерматиновую книжку.

Я закрыл глаза и снова увидел человека в ветровке. Вполоборота, руки в карманах, на шаг в стороне от депутата.

Я знал это лицо и не мог вспомнить откуда, и вот это было хуже любого имени. Имя пробивается. Имя проверяется, раскладывается по папкам, отдаётся Панкратову с просьбой глянуть по базе, и с именами я работать умею. А дыру в собственной голове ни по какой базе не пробьёшь. Она даже не болит. Просто в темноте под веками стоит человек, которого я откуда-то знаю, и молчит.

Глава 5

Уснуть после тех трёх кадров я толком не сумел. Полежал с закрытыми глазами, послушал Лерино дыхание, досчитал до тысячи неровными порциями. На тысяче же и сдался, забрал телефон и тихо ушёл на кухню. Свет включать не стал, хватало подсветки над плитой. Налил воды, сел к тёмному окну. Во дворе дотлевал вчерашний очаг, от углей ещё тянуло дровами и бараньим жиром. Вчера этот запах означал лучший вечер за месяц. Сегодня он мешал думать, как чужая музыка за стенкой.

Работал я методично, по-другому не умею. Открыл второй кадр, растянул на весь экран. Выкрутил яркость — зерно вспухло и съело остатки лица. Вернул. Попробовал контраст, затем резкость, затем оставил ползунки в покое: из дрянной ночной съёмки хорошую не сделаешь никакими настройками. Тогда я закрыл ладонью нижнюю половину лица на экране. Старый приём — глазам оставляешь лоб и разлёт бровей, и память иногда отдаёт остальное сама. Подержал так с минуту. Пусто. Спрятал верхнюю половину, оставив подбородок. С подбородком вышло ещё хуже, подбородков таких пол-Подмосковья.

Дальше я пошёл по местам, по одному, со всей возможной занудностью. «Диагност» — клиенты и поставщики за полгода, соседи по шоссе. Мойка. Здание суда и всё, что вокруг него крутится. Налоговая. Банк. «РомТех» с его проходной и вахтёром. Профсоюзная. Контора Ройтмана, приёмная, лифт. Посёлок Леры с охраной на воротах. Дубки. Аэропорты. На каждой точке я честно останавливался и ждал отклика. На каждой было тихо.

Оставалась генина жизнь. Та её часть, где меня ещё не было. Я прислушался к телу: генино прошлое обычно отзывается под рёбрами, глухо, как ремонт у соседей снизу. Тело промолчало. Значит, лицо наше с ним общее, свежее, из последнего года.

Обиднее всего в этой истории была даже не бессонница. Я за это время привык к форе. Человек ещё рта не открыл, а я уже знаю, чего он хочет, чего боится и сколько это для него стоит, — нечестно, зато удобно. По инерции я и от фотографии ждал вкуса на языке, ряби, хоть какого-то цвета. А передо мной лежала плоская серая картинка, и голова, на которую я полагался, не выдавала справку по запросу. Архив на месте, а окошко выдачи закрыто.

Анне Игоревне я отвечать пока не стал. Написать «лицо знакомое, где — не помню» означало расписаться в беспомощности, а у журналистов на чужие расписки отличная память. Пусть полежит до утра. Утро в таких делах работает лучше любых ползунков.

Под утро я обнаружил себя на кухне с кофе и с песком под веками.

Лера вышла в халате. Посмотрела на меня, на пустую чашку, на телефон, лежащий экраном вниз.

— Ты спал вообще?

— Ну, часа три. Четыре, если считать щедро.

— Ген. Вчера был отличный вечер. — Она налила себе кофе и села напротив, подобрав под себя ногу. — Надеюсь, там, — она кивнула на телефон, — не надуманная проблема? Ты умеешь из сметы триллер сделать, я видела.

— Там смета и есть. По ангару. Крылов насчитал интересного, хочу до понедельника перепроверить.

Она кивнула и ушла в свои утренние сводки. А я отметил вещь, которая понравилась мне меньше всего за это утро: врать становилось технически легче. Голос ровный, руки спокойные, смета вышла из меня гладко, как чек из терминала.

В «Диагност» я уехал раньше нужного.

Суббота у нас рабочая, и двор с утра жил полной жизнью. У ангара лежали серые секции ворот, возле них стояли Толян с Палычем, и разговор их издалека напоминал консилиум у постели больного.

— Вот, гляди, шеф. — Толян ткнул пальцем в торец секции, где белела наклейка. — По бумаге она третья. По факту — пятая. А пятая по бумаге вообще седьмая, которой в комплекте не существует. Монтажники в понедельник приедут, спросят, чего им собирать. И чего я отвечу?

— Завод, — рассудительно сказал Палыч. — Заводу верить можно. Пересчитывать за ним только надо всегда. У нас на «Металлисте» тоже сидел один деятель на маркировке. Ставил её по настроению. А настроение у него случалось два раза в месяц, аккурат после аванса и получки.

Разобрались за полчаса. Разложили секции по фактическим размерам, я перебил номера маркером, Палыч записал соответствие в свой блокнот — печатными буквами, с нажимом. Такой блокнот переживёт и хозяина, и ангар. Понедельник теперь можно было встречать без валидола.