Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 1

Таксист из Forbes 8

Глава 1

Секунду я смотрел в зеркало, и из зеркала на меня не смотрел никто. Марго листала телефон.

Потом во мне включились двадцать лет чужого стажа. Руки сами щелкнули поворотник, глаза нашли просвет в потоке, и «Киа» отчалила от терминала. Организм повёз пассажирку в Сити. Меня он не спрашивал.

— Поедем через Ленинградку, — услышал я собственный голос. Голос звучал нормально. Молодец голос. — На Дмитровке ремонт, там сейчас стоит всё.

Она не ответила. Даже не кивнула. Палец с длинным ногтем цвета кофе с молоком смахивал что-то на экране, и по её лицу гуляли отсветы чужих сторис. Для неё в машине никого не было. Была функция: руль, счётчик, точка А, точка Б. Я почти год прожил в шкуре этой функции и привык, что люди в неё не вглядываются. Сегодня я впервые был этой невидимости благодарен до дрожи.

Спина у меня взмокла, между лопатками ползла холодная капля. Сердце лупило в горло, и я начал дышать по квадрату — вдох на четыре счёта, задержка, выдох, — как в том лифте, как когда-то на глубине. На глубине, ага. Неудачный пример, посоветовал я себе выбрать другой.

Интерфейс тем временем работал, его никто не выключал. Метр дистанции, замкнутый салон, резонанс — читалась она как открытый журнал. Фон у Марго стоял фиолетовый, скучающий, с ленивыми разводами, и по нёбу у меня тянуло скрежетом пенопласта по стеклу. Пренебрежение в чистом виде, даже без адресата. Не ко мне лично — я не заслуживал персонального чувства. Ко всему вот этому: к терминалу, к машине с ароматизатором «морской бриз», к городу, куда пришлось лететь самой, пусть и бизнесом, но без встречающего с табличкой. Вот это для неё было настоящим падением, и фиолетовый это честно показывал.

Я вёл машину и держал глаза на дороге, потому что смотреть в зеркало было нельзя. Не по конспирации. По другой причине: каждый взгляд туда бил меня под дых.

Первая вспышка догнала меня на выезде с эстакады.

Ужин на террасе в Монако, четыре года назад. Она смеётся, запрокинув голову, и держит бокал за самый верх ножки, двумя пальцами, как учили. Я тогда подумал: красиво смеётся. Аналитик внутри добавил: смеётся на камеру, здесь нет камер, значит, камера — ты. Я отмахнулся от аналитика. Дорого мне обошёлся тот жест.

Разметка. Фура справа. Перестроился.

Вторая вспышка. Пентхаус на Пречистенке, утро. Она ходит по кухне в моей рубашке, босиком, и напевает. Кофемашина шипит. Я сижу с планшетом, читаю сводку по никелю и краем глаза смотрю, как она достаёт из холодильника клубнику. Мне тогда казалось, что это и есть налаженная жизнь. Клубника, сводка, женщина в твоей рубашке. Дёшево меня купили, если по-честному. По цене клубники.

Знак «шестьдесят». Камера. Сбросил.

Третья. Ресторан на набережной, прощальный ужин перед Мальдивами. Белые скатерти, Артур поднимается из-за стола нам навстречу. Целует Марго руку — положено, светская мелочь. А потом они обмениваются рукопожатием, уже прощаясь, и я вижу со стороны: рука Артура держит её ладонь на два такта дольше, чем нужно. И большой палец лежит сверху, покойно так, по-хозяйски. Я ещё пошутил про себя: Арчи в своём репертуаре, обаяние на автопилоте. Шутник. Мне бы тогда мой сегодняшний интерфейс — я бы увидел, какого цвета было то рукопожатие. Думаю, у него был цвет уже подписанного договора.

И ведь познакомил нас, если кто забыл, сам Арчи. День рождения Артура, банкетный зал с видом на Кремль, четыре года назад. «Старик, иди сюда, тут человек мечтает с тобой познакомиться». Человек стоял в изумрудном платье и мечтал так убедительно, что я поверил. Двадцать лет я вычислял подставных людей на переговорах с первого рукопожатия. А подставную женщину в собственной спальне не вычислил за четыре года. Хотя схема та же: тебе приводят нужного человека, человек мечтает познакомиться, дальше дело техники. Просто на переговорах я работал, а дома отдыхал. Вот на выходных меня и взяли.

Мост. Сузилось до двух полос, вклинился между «Газелью» и автовозом.

Четвёртая вспышка пришла без спроса, я её не звал.

Утро погружения. Кормовая палуба «Афродиты», солнце ещё низкое. Марго в парео сидит на корточках возле моего снаряжения и гладит баллон ладонью. Сверху вниз, медленно. «Проверяю, всё ли у тебя тут хорошо, милый». Я засмеялся: с каких пор ты в этом понимаешь. Она подняла голову и улыбнулась: «Я быстро учусь».

Она действительно быстро училась. Через сорок минут на двадцати трёх метрах я тянул воздух из пустого октопуса, и жёлтая резина хрустела у меня в зубах. Пони-баллон дал пшик. Один пшик — и всё, дальше вода.

Меня качнуло. Не машину — меня внутри машины. Руки удержали полосу, а вот желудок подкатил к горлу, и пришлось глотать. Во рту стоял вкус металла, густой, знакомый.

Я не сразу сообразил, чей это вкус. Привычка — интерфейс подаёт чужое, я разбираю. Потом дошло, и вот от этого стало по-настоящему худо. В салоне нас было двое. Она сидела в телефоне, фиолетовая и скучная. Металл был мой.

Вкус крови на языке — намерение насилия. Я сам составлял этот словарь, по чужим людям, по пассажирам, по Семёнам всяким. И вот теперь мой собственный организм фонил мне в рот металлом, а руки на руле лежали слишком удобно. Одно движение рулём на скорости — и…

«Стоп, — сказал Макс изнутри, холодно и раздельно. — Стоп, машинист».

«А чего стоп, — огрызнулся Гена. — Вон она сидит. Живая, довольная, с маникюром. А ты рыб кормил».

«И что ты предлагаешь? В столб? Вместе с ней? Умно. Лера вечером ужин греет».

Лера подействовала. Металл с языка сошёл не сразу, но сошёл, я разжал пальцы на руле и поймал себя на том, что всю дорогу держал их мёртвой хваткой, на девять и три, как курсант. Ладони ныли.

Она ничего не заметила. Функция везла, пассажирка ехала. Один раз она подняла голову от телефона — мы стояли на светофоре у Речного, — скользнула взглядом по стеклу, по моему затылку, по агрегатору, закрепленном на дефлекторе. Взгляд прошёл сквозь меня, как через поручень. Ни зацепки, ни вопроса. Опустила голову обратно.

А чего я, собственно, ждал. Человека, которого можно было узнать, больше нет — он остался на дне у атолла Баа, и она сама же его туда уложила. Узнавать во мне некого. От этой мысли сделалось не легче, а как-то просторнее и холоднее сразу, будто в салоне открыли дверь на высоте.

Телефон у неё зазвонил на Ленинградке, в районе Сокола. Рингтон стоял ненавязчивый, из тех, что не звонят, а напоминают о себе.

— Да, Арчи.

Меня тряхнуло второй раз за поездку. Арчи. Так его звала только она. Совет директоров звал его Артуром Суреновичем, партнёры — Артуром, я — по-разному, в зависимости от квартальных результатов. «Арчи» было её изобретением, домашним, с претензией на Лондон.

Дальше была пауза, длинная. Из трубки бубнило — плотно, напористо, с бархатными низами. Я не разбирал слов, но мне и не нужно было. Этот баритон я узнал бы из тысячи. Двадцать лет он говорил мне «старик, гениально» и «доверься мне, я разрулю».

— Спасибо, уже не надо, — сказала Марго. — Ты совсем совесть потерял.

Интерфейс дал первую живую краску за всю дорогу. Поверх скучного фиолетового плеснуло ржавым — раздражение, честное, бытовое, со вкусом железа перед грозой. И следом тонкой нитью пошло что-то болотное, застарелое. Неприязнь. Не вспышка — отложение, годами копилось.

Бубнёж в трубке стал торопливее.

— Не надо, я сказала, уже еду. — Она смотрела в окно на пролетающий Ленинградский рынок, и лицо у неё было каменное. — Надеюсь, хоть вечером найдёшь на нас время.

На нас. Я зацепил это «нас» ухом и отложил в папку. Кто это — «мы»? Она и её юристы? Она и собачка? Она и… так, это потом.

Из трубки прорвалось громче, и пару слов я разобрал чисто: «зайка» и «важные переговоры». Зайка. Меня чуть не разобрал смех, нервный, дрянной. Он топил меня, как котёнка, спокойно и по расчёту, а её звал зайкой и съезжал с ужина. Быт убийц. Кухня, счета, зайка, не забудь про химчистку.