Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 3

И, судя по всему, Пётр Кузьмич не желает мне зла. Как раз наоборот. Иначе бы он не стал платить и поручаться за меня. Эх и паршиво же… Не люблю я оставаться в долгу. Как только адаптируюсь, надо бы сразу сочинить, как вернуть ему эти деньги. Реабилитироваться.

Делов натворил этот «Михайло», а отдуваться за него придётся мне. Ведь теперь, судя по всему, «Михайло» — это моё новое имя.

Следуя за Бутурлиным я окончательно убедился, что мир вокруг меня реален. Внутри стен съезжего дома кто-то стонал. Другим задержанным явно повезло меньше, чем мне. Уже у выхода мимо нас прошёл солдат с алебардой. Я старался впитывать каждую мелочь. Звуки, крики, чужие переговоры. Кованые петли на дверях, непривычная современному человеку мебель, бумаги на старорусском языке, который теперь я почему-то хорошо понимал.

Всё настоящее. Это — не подделка, не розыгрыш. Никакой бутафории.

Я и вправду в самом начале девятнадцатого века. В Российской Империи.

Как только мы вышли на улицу, мои прежние опасения сразу же подтвердились. Полчаса назад я боялся открыть глаза, потому что знал — за этим последует усиление головной боли. Светочувствительность от похмелья.

И да — как только лучи летнего солнца попали на мою сетчатку, я от вспышки боли уж было решил, что кроме инфаркта меня ещё и инсульт настиг.

Но окружающий мир оказался куда более беспощадным и одним лишь светом не ограничился. Отовсюду доносился шум: грохот колёс по булыжнику, крики разносчиков, ржание лошадей и звон колоколов где-то вдали. Так плюсом ко всему ещё и этот запах…

Да, не таким я себе представлял девятнадцатый век. В фильмах и книгах его часто показывали красивым, пестрящим яркими красками. На деле же вокруг обыкновенная серость, так вдобавок её «украшает» запах нечистот.

Но город, в котором оказался, я точно ни с чем не спутаю. Санкт-Петербург. Здесь я прожил всю свою жизнь, и здесь же оказался после её окончания.

Жизнь кипела. Не так, как в моём времени, но по-своему. Вдоль низких трёхэтажных домов туда-сюда сновали мужики в армяках, бабы в чепчиках. На другом конце улицы виднелись господа в сюртуках. Мимо нас с Бутурлиным пронеслась карета.

Я бы мог ещё долго наблюдать за этой картиной, если бы меня не окликнул Пётр Кузьмич.

— Чего встал, Михайло? — Бутурлин уже забрался в карету и придерживал дверцу. — Народ собираешь, чтобы на тебя пуще прежнего глазели? Полезай давай.

Спорить я не стал, забрался внутрь и опустился на мягкое сиденье напротив старика. Затем дверца захлопнулась, и кучер тронулся.

Карету затрясло по булыжнику, отчего мне сделалось дурно ещё сильнее, чем прежде. Бутурлин смотрел на меня в упор, водил нижней челюстью из стороны в сторону. Я понял, что он готовится. Отповедь, которой пугал меня надзиратель, начнётся прямо сейчас.

— Ну, вот теперь без лишних ушей, можем и поговорить откровенно. Здравствуй, Михаил, — протянул Пётр Кузьмич. — Рассказывай, как дошёл ты до жизни такой.

С формального «Михайло» он перешёл на официальное «Михаил». Значит, теперь разговор и в самом деле серьёзный.

Я выдержал паузу. Нужно сообразить, как правильно себя поставить. Извиняться с порога — глупо, так я выставлю себя слабаком. Дерзить — ещё глупее, единственного союзника потеряю. Значит, имеет смысл держаться ровно. Достойно, но без вызова.

— Виноват, Пётр Кузьмич, — проговорил я. — Лишнего вчера себе позволил.

Старик хмыкнул. Это означало что угодно, но только не прощение. Хотя, очевидно, он ожидал услышать от меня что-то другое. Либо мольбу о прощении, либо ругань. Не знаю, как вёл себя мой предшественник, но Бутурлин явно был от него не в восторге.

— Лишнего, — повторил он, пробуя это слово на вкус. — Так, значит, это теперь называется? Как по мне, так лишнее — это когда бокал-другой сверх своих сил у Демута выпьешь. А ты что устроил? М? Зачем Штосса поранил? Это срам, Михаил!

Я молча раскладывал по полочкам каждое его слово. Попутно вспомнил, что мне высказал квартальный надзиратель.

Демут — трактир, в котором бывший Михайло наклюкался до посинения.

Штосс — лекарь. Тот самый, из которого вчера стекло вынимали.

Купеческий сын — пострадавший.

Подорожная — документ, бумага, без которой здесь, видимо, и шагу не ступить. Картина прояснялась, хоть и не радовала.

Проблем накопилось много, и, чувствую, каждый этот пункт мне ещё аукнется.

— Я ведь отцу твоему слово давал, — продолжил Бутурлин уже тише. — Алексей Петрович когда тебя сюда, в Петербург, спроваживал, прямо мне в глаза смотрел. «Пётр, — говорит, — возьми ты его под крыло. Пропадёт малец в Москве, со срамом своим да с долгами. А у тебя, может, выправится». И вот тебе пожалуйста! Месяц всего у меня живёшь, а уж второй раз тебя из части вытаскиваю.

Месяц. Значит, гощу я у Бутурлина совсем недавно. Видимо, другом он моему отцу приходится. Отца мой предшественник уже довёл, теперь и Пётр Кузьмич вот-вот сдастся.

Выходит, родом я из Москвы, но сослали меня в Санкт-Петербург из-за дурной репутации. Интересно, о каких долгах идёт речь? Не о карточных ли?

Я впитывал каждую крупицу, складывал из неё свою новую биографию.

— Отец, стало быть, недоволен мной остался, — заключил я.

Просто заполнил тишину, чтобы выиграть время и заодно спровоцировать Бутурлина на новый монолог. Сейчас мне остро нужна информация.

— Недоволен? — Пётр Кузьмич чуть слюной не поперхнулся. — Михаил, да он от стыда чуть не помер! Сын дворянский, лекарскому делу обученный, а ведёт себя хуже последнего пропойцы. Карты, девки, кабаки. Долгов наделал столько, что Алексей Петрович имение чуть не заложил. Оттого и отправил тебя сюда — с глаз долой, да в надежде, что новое место тебя образумит. Или ты этого не понимаешь? Неужто мне тебе даже такие вещи объяснять надо, как последнему…

Он осёкся. Хотел было оскорбить, но сдержался. Однако меня это не задевало. Вся эта ругань направлена на другого человека, не на меня. Ничего, уж как-нибудь это перетерплю, зато соберу нужную мне информацию.

В голове уже начала складываться картина. Правда, весьма нерадостная.

Я — дворянин. Обучен лекарскому делу — это хорошо. Нет, это ОЧЕНЬ хорошо. На это уже можно опереться. Правда, если мои познания в истории верны, лекарь — не больно-то престижная профессия по меркам России девятнадцатого века. Но ничего, с этим разберусь позже. Основная проблема в другом. Репутация у моего предшественника — хуже некуда. Игрок, гуляка, дебошир. Все будут смотреть косо. Мало кто станет мне доверять. Даже если дельное слово скажу, всё равно пропустят мимо ушей. С таким именем мне придётся вдвое тяжелее.

Ладно, терять уж нечего. Задам ещё пару глупых вопросов. Придётся ещё немного потрепать нервы Петру Кузьмичу.

— А лекарскому делу я где обучался? — поинтересовался я.

У Бутурлина аж челюсть отпала.

— Ты что же, и это запамятовал⁈

— Голова после вчерашнего трещит, Пётр Кузьмич. Путается всё. Хочу хотя бы немного память свою устаканить.

Старик, кажется, уже совсем начал отчаиваться, но всё же откинулся на спинку и дал ответ:

— В Москве и обучался, Михаил. При университете. Профессора тебя даже хвалили, говорят. Голова светлая, руки золотые. Оттого и обидно вдвое! — он покачал головой. — Бог даёт талант, а человек его в кабаке топит. Тьфу!

Золотые руки. Светлая голова. Я едва сдержался, чтобы не ухмыльнуться. Ох, знал бы Пётр Кузьмич, кто теперь на самом деле сидит внутри Михаила.

Если вдуматься, это ведь идеальное сочетание!

Молодое тело, обученное лекарскому делу старой эпохи, а внутри — человек с тридцатилетним опытом в области нейрохирургии. Если с умом всем этим распорядиться, можно много чего полезного выжать.

— Я переменюсь, — пообещал я. И впервые за весь разговор сказал то, в чём был совершенно уверен. — Даю слово. Прежнего Михайлы вы больше не увидите.

Бутурлин усмехнулся, но без особого веселья.

— Слыхал я это слово. И не раз, — он помолчал. — Но глаза у тебя нынче другие. Живо ты как-то протрезвел. Что ж, буду верить, что тебя и в самом деле что-то напугало. И заставило перемениться. Вернее… Хочу в это верить. Но верится мне в это с трудом.