День мертвых в Мексике. Память предков, сахарные черепа и Калавера Катрина - Ямашева Ксения Ростиславовна - Страница 24

Современные фигурки Калаверы Катрины.

Chepe Nicoli / Shutterstock

Неудивительно, что к 1930-м гг. Посада и его «калаверас» буквально превратились в символы Мексики, а скелет получил статус некоего национального тотема. В течение ХХ в. и особенно в последние десятилетия иконографическое влияние Катрины вышло за рамки художественного признания и контролируемой государством национальной идеи. Оно буквально захватило коммерческий мир туризма и маркетинга, что часто приводило к стилизации оригинальных графических образов. В самых общих чертах это означало, что наряду с символическими проявлениями, связанными с Днем мертвых, очеловеченные «жизнерадостные» черепа и скелеты Посады стали частью обширного культурного и иконографического резервуара Мексики[115]. Они сформировали две различные, хотя и связанные традиции погребального искусства, которые иностранцы часто приводят к «общему знаменателю» и называют мексиканским культом смерти. В современной панораме подобное обобщение происходит даже в представлениях самих мексиканцев[116].

Подобные тенденции чреваты проведением параллелей, которые либо не существуют вовсе, либо не так прямолинейны. В современных реалиях очень соблазнительно сопоставлять «лас калаверас» Посады с культом Санта-Муэрте. Не стоит воспринимать эти феномены как проявления какого-то глубокого культурного мотива. Хотя следует отметить, что некоторые значимые и динамические связи между ними прослеживаются. Эти связи являются не непосредственным выражением какой-либо культурной сущности, а скорее результатом действия конкретных социальных и политических сил, что позволяло существующим образам и представлениям кочевать из одного слоя в другой и трансформироваться в процессе. Иными словами, помпезные церемонии погребения знати и мрачные сюжеты, призывающие помнить о смерти, превратились в мрачную, но веселую сатиру, которая, в свою очередь, послужила толчком для нового этапа поклонения культу, долгое время находившемуся в тени, — Ла Сантиссима Муэрте. Информацию об этом культе долгое время можно было почерпнуть только из маленьких молитвенных брошюр или лично от последователей культа[117].

С 1980-х гг. Катрина, будучи объектом культурной торговли, ориентированной на местного потребителя и иностранных туристов, все чаще представляется как трехмерная фигура, в отличие от привычного двухмерного образа, характерного для газет и плакатов. Считается, что это послужило толчком для появления трехмерных изображений Санта-Муэрте, перед которыми совершались молитвы. Фривольные человеческие качества Калаверы Катрины, такие как ее любовь к красивой одежде, сигарам и текиле, смешались с божественной силой религиозных верований в Ла Сантиссима Муэрте.

Это проявляется и в более глобальном восприятии смерти как великого уравнителя, и в представлениях о хрупкости жизни, истоками которых служили колониальные образы пляски смерти, что без разбора уносила жизни во времена массовых демографических спадов. В конце XIX в. социальные и политические противоречия стали основой, на которой выстраивали символическую силу смерти. Одетые скелеты Посады показали произвольную и насильственную природу социального неравенства. Поэтому сейчас, в XXI в., последователи новейших религиозных течений, таких как культ Санта-Муэрте, напоминают любому, что «безмерная сила этой святой воплощается в ее великой уравнивающей способности, тем более в таком глубоком неравном обществе, как неолиберальная Мексика, ибо смерть стирает различия между богатыми и бедными, принятыми в общество и изгнанными из него, неолиберальным магнатом и уличной торговкой, метисами и коренными жителями, преступниками и законопослушными гражданами»[118].

Двадцатое столетие для Мексики ознаменовалось не только формированием культового образа страны на международном культурном рынке, визитной карточкой которого стали веселые скелеты Хосе Гуадалупе Посады, и в частности Калавера Катрина, но и зарождением отслеживаемых истоков новейшего религиозного культа Санта-Муэрте. Кроме того, этот культ плотно обосновался и в религиозно-криминальной истории Мексики наравне с некоторыми другими.

Данный случай, о котором пойдет речь, не относится напрямую к так называемому мексиканскому культу смерти, однако он является яркой репрезентацией темной стороны жизни мексиканской глубинки, население которой находилось в физической, образовательной и религиозной изоляции. К тому же данный случай часто вспоминают в рамках дискуссий о неопаганизме (неоязычестве) в мексиканской культуре в качестве самого раннего примера. Но, как мы уже поняли, в культурной истории Мексики все не так однозначно и просто.

Информации об этой откровенно криминальной истории в открытых источниках крайне мало, и на данный момент очень сложно выяснить, что из сведений является правдой, а что — ложью, порожденной слухами и народной мифологией. Тем не менее случай, вошедший в историю криминалистики как культ кровавой жрицы, или культ Коатликуэ, является одним из самых резонансных в истории Мексики ХХ в.

События, о которых пойдет речь, происходили в 1960-е гг. в поселении Йербабуэна, штат Сан-Луис Потоси. Это была закрытая сельская община, находящаяся у подножия гор и практически изолированная от внешнего мира. Деревня даже не имела собственной церкви и не относилась ни к какому приходу, что, как можно судить по предыдущим главам, играло большую роль в самосознании местных жителей[119].

Все началось, когда в этой глуши появились два чужака. Ими были братья Эрнандес по имени Сантос и Кайетано. Их основным родом деятельности было мелкое мошенничество, однако в Йербабуэне братья решили «сыграть по-крупному» — воспользоваться необразованностью местных жителей и их потребностью в самоидентификации и осознании причастности. Именно поэтому братья выбрали для проведения своей схемы бедную деревушку, жителям которой, казалось, было совершенно нечего им дать. Однако мошенники были заинтересованы не столько в материальной, сколько в духовной составляющей, так как необразованной массой людей, желающих лучшей жизни и сопричастности к чему-то большему, проще всего управлять.

Статуя Коатликуэ.

Museo Nacional de Antropología, Ciudad de México / Luidger / Wikimedia Commons

Братья Эрнандес представились жителям Йербабуэны как жрецы могущественного божества древних инков. Разумеется, отсутствие образования жителей Йербабуэны сыграло им на руку: никто не задался вопросом, что служители южноамериканского культа могут делать в мексиканской глубинке. Поверхностных знаний об абстрактных индейских культурах, живших на территории Мексики в древние времена, для местных жителей было вполне достаточно, поэтому никто не раскусил обман[120].

Жителям общины, которая на тот момент насчитывала, по разным источникам, от 50 до 70 человек, братья пообещали открыть место, где хранятся «несметные сокровища древних инков». Взамен они потребовали дань в виде пищи и алкоголя и церемоний в свою честь. Усомнившихся и предателей «жрецы» клялись подвергнуть «страшной каре»[121].

Может возникнуть совершенно справедливый вопрос о том, как в принципе действовала данная секта, ведь ни у ее предводителей, ни у последователей не было материальных средств на вещества, которые употреблялись в больших количествах в рамках «религиозных церемоний». Братья Эрнандес решали этот вопрос через молодых последовательниц культа: их увозили в соседние, более крупные городские центры для занятия проституцией. Именно в данной прослойке общества Сантос и Кайетано встретили ту, которая впоследствии возглавит их культ.