Искусство рассуждать о странах, в которых вы не бывали - Байяр Пьер - Страница 31

Опасения Людмилы по поводу существования Чикаго, по крайней мере, того Чикаго, куда регулярно уводит ее Евгений и где он сам не был, оказываются не такими уж беспочвенными. Действительно, вскоре читатель узнаёт, что Дружин — тот самый друг, к которому Евгений собирался в Чикаго и от которого он узнал все об этом городе, — на самом деле существует лишь в воображении Евгения, и, следовательно, писем, которые вдохновили его на эти описания города грез, не было тоже:

Впрочем, то, что Дружина не существует, не мешает повествователю отправиться на его поиски: он убежден, что когда-нибудь благодаря самим этим поискам Дружин объявится, просто в данном случае воображаемая переписка должна была предшествовать встрече:

Мы видим, что граница между реальностью и вымыслом исчезает, как будто общая воображаемая территория, которую Евгений создает вместе с Людмилой, должна послужить мостиком для выдуманного им персонажа, по которому он сможет проникнуть в наш мир и материализоваться в нем — двигаясь в направлении, противоположном тому, в каком обычно преодолевают этот мостик писатели и читатели, чтобы затеряться в текстах.

В конце повести, когда Евгений уезжает от Людмилы и попадает в Чикаго, мы узнаем, что ему трудно поселиться где-то насовсем из-за трагедии, которая с ним случилась, пока он еще был во Франции. В войну, в одну из ночей, когда он был с женщиной, которую страстно любил, начался обстрел и она умерла прямо у него в объятиях:

Изобретение фантастического города Чикаго — места вне географии и времени, которое бессмысленно сопоставлять с какими бы то ни было реальными областями, — позволило повествователю, который не в силах снова поселиться на одном месте, привыкнуть к перспективе, что когда-нибудь он все же сможет там обосноваться; одновременно он, чтобы немного успокоиться, выдумывает себе воображаемого друга, который, возможно, встретит его в этом городе — когда он приедет туда жить.

Кроме всего прочего, этот вымысел позволяет Евгению начать «отрабатывать» свою травму и наметить путь восстановления. В этом городе, построенном его воображением, он пытается отыскать, переживая заново тот трагический момент, не только некую область пространства, но и область в своей психике, исходную сцену, близкую к той, о которой говорил Фрейд, — когда остолбеневший ребенок в ужасе наблюдает за половым актом родителей. Болезненная встреча с запрятанным вглубь прошлым, которое вызвало страдания, видимо, оказывается для него такой трудной еще и потому, что в этом прошлом звучат отголоски той, другой сцены из детства.

Поэтому повествователю приходится, в качестве компенсации, выдумать для себя целый город, который должен будет восполнить пробелы и неудачи его жизни. Неслучайно этот идеальный Чикаго, где удовольствия бесплатны, а все споры улажены, устроен так, что символизирует разрешение всех конфликтов и гармоничные отношения между жителями:

А если еще уточнить, присмотревшись внимательно, можно заметить, что целые панорамы чикагской жизни построены на основе сцен, которые произвели впечатление на Евгения, подобно, например, важнейшей для него сцене в ломбарде, с которой начинается повесть. Например, брошенные предметы в новом городе становятся игрушками, и их могут прибрать к рукам дети, которым предоставлена полная свобода:

Пространство, которое Евгений описывает, называя его городом Чикаго, — это, конечно, воображаемое пространство, но оно является в первую очередь проекцией его собственных внутренних краев, то есть пространственной составляющей его бессознательного, со своими рельефами и недостатками, где сталкиваются противоположные силы, которые он старается примирить. И в этом пространстве происходит реконструкция, его области перестают таить в себе угрозу, наоборот, после того, как были переработаны, они излучают спокойствие:

Пустырь, где играют эти дети, как и клетка, которая закрывается и открывается по их собственной воле, позволяя взрослым остаться одним, описывают внутренние края, которые, безусловно, еще не в порядке, но восстанавливаются и могут поэтому привлечь воображение женщины, которой это описание адресовано и которая воспринимает его как приглашение разделить эти края, врачуя одновременно свои собственные раны.