Жены убийц и их тайная жизнь - Арнотт Элизабет - Страница 2

– Извините, – бросается к ней Беверли. – Подождите, мисс! – Беверли хватает незнакомку повыше локтя.

На нее, вскинув выщипанную бровь, смотрит красавица типажа Джин Шримптон[1] в изящном топе с воротником гольф; с виду ей под тридцать, как самой Беверли.

– Извините мою бесцеремонность, но вы забыли запереть машину, – с улыбкой говорит Беверли.

Незнакомка ахает, ее рука взлетает к горлу и касается тонкого, почти прозрачного распятия на цепочке.

– Слава богу! Я подумала, вы хотите продать мне страховку или что-то подобное.

Беверли натужно смеется.

– Нет, я только хотела помочь.

Ей в ответ улыбка, словно она выдала нелепость.

– По-моему, нет причин беспокоиться, – после паузы произносит незнакомка. Она стоит вполоборота к отелю, взмахивает изящной ручкой. – Там собралось сотни три копов. Сегодня эта парковка – самая надежная в городе.

Ну да, она прехорошенькая, эта молодая леди – но красота еще никого не спасла от смерти.

Беверли натягивает улыбку.

– Если вы не запрете все двери в машине, злоумышленник может туда забраться и спрятаться за сиденьем.

Незнакомка хлопает глазами – она в шоке.

– Для безопасности всегда следует запирать машину, – гнет свою линию Беверли.

Глаза незнакомки сужаются до двух щелок, полных отвращения. Молча она делает шаг к своему авто, демонстративно запирает обе дверцы, проходит мимо Беверли, едва не задев ее плечом, прижав сумочку к груди, и скрывается за дверьми отеля.

В бальном зале как в парнике – дышать нечем. Распорядители раздали всем бумажные веера, и супруги полицейских ими обмахиваются, приподнимают «хвосты» волос над влажными шеями, являя застежки дорогостоящих ювелирных украшений – сплошной антиквариат с аукционов. Зал, как ватой, окутан гулом голосов, низкий баритон мужских голосов выдает благородство – широкие плечи, набриолиненные волосы, упоительное благоухание «Арамиса». Кто-то пришел в парадной форме. Остальные поглаживают лацканы смокингов, поправляют галстуки-бабочки.

Царит полумрак, столь приятный после сводящего с ума солнечного света. Стены задрапированы черной тканью. Высоко над головой колеблются, подрагивают, вспыхивают стеклянные подвески люстры. Беверли опускает взгляд, касается пятна помады на платье. «Ну конечно. Только больше размазала».

Может, надо было позвать с собой Марго, да еще и Элси взять. То-то бы получилось шоу. «Леди и джентльмены, вы хотели взглянуть на жену серийного убийцы? Вот вам сразу три жены».

Не поднимая глаз, Беверли идет через весь зал, надеется, что по газетным фотографиям никто ее не опознает.

Она всегда завидовала полицейским и их женам. Ведь что для них убийство? Восемь букв в отчете. Его обсуждают за ужином под мясной рулет. Его, как вещдоки с места преступления, запирают на ключ в конце рабочего дня.

Появляется официант с подносом и с низкими, вразлет, как у Ли Марвина[2], бровями. Беверли берет два бокала шампанского: один в открытую, другой так, чтобы не видел официант, который уже собрался отойти. Живо отворачивается к стене, осушает первый бокал в несколько глотков, ставит на ближайший столик. Второй бокал она подносит к губам, но передумывает: он нужен ей полным, чтобы было чем занять руки.

– Миссис Лайтфут.

Беверли едва не выпрыгивает из кожи. Перед ней молодой человек, смазливый, как персонаж из рекламы. Ее примерно возраста – то есть гораздо моложе большинства офицеров в этом зале. Внезапно Беверли представляет его играющим в теннис: ровный загар на мускулистых ногах, элегантные белые шорты…

– Я теперь мисс Эдвардс, – поправляет она, дольше положенного удерживая взгляд молодого человека.

Именно «мисс», а не «миссис». Потому что миссис Эдвардс – это ее мать.

– Мисс Эдвардс.

Молодой красавец открывает в улыбке зубы, у Беверли жарко пунцовеют кончики ушей.

– Спикеры приглашаются за кулисы, где можно расслабиться…

Над губой у него две бусины пота.

– Там есть тихая комната, мисс Эдвардс, где вы, если желаете, можете спокойно дожидаться своего… – Он несколько раз моргает, прежде чем произнести слово «выход».

Беверли отвечает кивком. Молодой человек уже удалился. Через минуту Беверли сама движется к сцене. Справа, отделенный высокой черной перегородкой, виден коридор, куда Беверли поспешно ныряет. И вот гул приглушен, взрывы хохота, выкрики крутых парней стихли и превратились в глухое почти незаметное жужжание. В темноте Беверли замедляет шаг, переводит дух, массирует шею под волосами, гордо поднимает голову, успокаивается.

Внезапно ее кожа словно электризуется.

Кто-то смотрит на Беверли.

Она это чувствует, как если бы ее слегка царапали.

– Рад снова встретить вас, миссис Лайтфут.

Электрическое покалывание прекращается. Беверли узнала этот хриплый голос.

Она оборачивается.

– Мистер Корнвелл.

Ее плечи сводит судорога.

– Не думала, что увижу вас здесь.

– Может, напрасно вы пришли?

Корнвелл вскидывает бровь, но не улыбается. Шеф полиции Том Корнвелл не из тех, кто разбрасывается улыбками. Когда он брал Генри, когда бросал Беверли обвинение – мол, знаете кое-что, да запираетесь, – он не улыбался.

– Как жизнь?

– Да так… – Беверли пожимает плечами.

Корнвелл кивает, поглаживает усы.

– Готовы, стало быть? – Он указывает в сторону сцены.

«Нет», – хочет ответить Беверли. К такому она никогда не будет готова. Просто, если сейчас она не выйдет к публике, останется под подозрением и у самого Корнвелла, и у всех остальных: покрывала, скажут, своего Генри, знала о преступлениях, да помалкивала.

– Настолько, насколько к этому можно быть готовой, – отвечает Беверли.

Она уже видит себя там, перед скептическими лицами, и вынуждена прислониться к стене для надежности.

– Вы молодчина, правильно поступаете, – Корнвелл на миг сжимает губы, словно учтивость для него болезненна. – Многим поможете своим выступлением.

– Конечно.

Беверли закрывает глаза, подавляет желание рвануть прочь из этого коридора, выскочить на парковку. Впрочем, на фантазии о побеге времени очень мало. Корнвелл смотрит на часы, и в то же мгновение раздается визг – реакция микрофона на пробное постукивание.

Глава 2

– Леди и джентльмены! – Голос распорядителя оглушителен. – Добро пожаловать на торжественный вечер для сотрудников полиции Лос-Анджелеса, их друзей и членов семей, первый и единственный в нынешнем, тысяча девятьсот шестьдесят шестом году.

У Беверли сердце ухнуло в желудок.

– И для начала прошу приветствовать, – продолжает распорядитель, а у Беверли словно рот набили наждачной бумагой, – шефа полиции Тома Корнвелла, главу Калифорнийского отдела по расследованию особо тяжких преступлений.

Зал рукоплещет.

Беверли затаилась в уголке. Скрытая тенью, она имеет хорошую возможность наблюдать за публикой.

Гости полны внимания, неяркий свет поигрывает на бриллиантах; Корнвелл делает шаг в пятно прожектора. Беверли внезапно понимает, что у мужчин вроде Тома Корнвелла нет поводов нервничать, ведь они – герои по умолчанию, они, как правило, контролируют ситуацию, да еще и внушают всем правильное представление о том или ином человеке.

Кто же в таком случае она сама? Преступница? Подельница? Почти пять лет минуло, а Беверли до сих пор не нашла себе места в этой истории. Она – жена? Несомненно. Женщина, чей удел – мучительный дуализм? Определенно. Она была близка с убийцей настолько, что помнит, как пахнет его шея и какие звуки он издает во сне; знает, что нижний левый клык у него черный – в драке когда-то стукнули бейсбольной битой. Но именно эта близость не давала ей отступить на шаг и вглядеться; именно кокон рутины мешал понять, что ею просто играют.