Штормбрейкер (ЛП) - Тули Ниша Дж. - Страница 101

Он продолжает что-то говорить, но я не могу уследить за его словами: мои мысли наваливаются друг на друга, смешиваясь, как песчинки.

Он забрасывает в сумки еще несколько вещей и застегивает молнии, прежде чем перекинуть их через плечо. Как он собирается тащить всё это и меня? Его движения скованны и отрывисты, когда он подходит ближе. И тут я замечаю, что он истекает кровью.

Пятно красного расплывается по его белой рубашке, открытой под расстегнутой курткой.

Я издаю удушливый звук. Что произошло?

И тут я вспоминаю кровь на ноже Нокса.

Он ранил Рука.

Я убью Нокса.

Я хочу спросить, в порядке ли Рук, но не могу. Насколько всё плохо?

Я наблюдаю, как он срывает с себя рубашку и быстро наматывает толстый слой бинтов вокруг торса. Затем он находит чистую серую футболку, натягивает её через голову и надевает куртку.

Он подхватывает меня с кровати. Я болтаюсь у него на сгибах локтей, как новорожденный котенок, пока он пинком открывает дверь, замирая, чтобы прислушаться. Убедившись, что всё тихо, он прижимает меня к себе, и мы выходим.

— Надеюсь, действие скоро пройдет, — говорит он.

В его голосе слышится почти паника. Совсем не тот холоднокровный и собранный человек, которого я знала последние несколько месяцев. Он волнуется обо мне? О себе? Или о чем-то таком, что я даже не могу себе вообразить? Почему он просто не бросил меня?

Он принял на себя удар ножом ради меня.

Вместо того чтобы вернуться к лестнице, он направляется вглубь здания.

— Мы пойдем через туннели, — говорит он, опережая вопрос, который я не могу задать. — Там есть секретный вход, ведущий в Пустоши.

Что?

— Они заметят нас, если мы попробуем выбраться по поверхности, — продолжает он. — Мы слишком уязвимы на открытом пространстве.

Если минуту назад мне казалось, что у меня много вопросов, то сейчас они обрушиваются на меня, как вода через прорванную плотину. Я всхлипываю от разочарования, не в силах произнести ни слова.

— Не волнуйся, — говорит он, тяжело дыша. — Не думаю, что они знают, куда мы направились.

Нет. Мне хочется кричать. Скажи мне, что происходит.

Рук кряхтит, когда мы сворачиваем за очередной угол и добираемся до входа в туннели, которым мы уже пользовались. Он опускает меня на пол и сбрасывает сумки вниз — они приземляются с тяжелым стуком.

Он упирается руками в колени, оценивая обстановку. — Не уверен, как это сделать.

Не успевает он договорить, как подхватывает меня и подходит к лестнице. Прикрепив меня к себе одной рукой за талию, другой он начинает спускаться, перепрыгивая через перекладины. Я слышу его болезненные стоны. Вижу, как кривится его лицо. Он тяжело ранен, а я безвольно болтаюсь у него на руках, ненавидя свою беспомощность.

Рук стонет, удерживая наш общий вес, его лоб блестит от пота. Не припомню, чтобы я хоть раз видела, как он потеет.

Какая странная деталь для того, чтобы заметить её сейчас.

Может, я схожу с ума?

Каким-то чудом мы добираемся до низа, где он снова опускает меня на землю, не теряя ни секунды, закрывает люк и накидывает рюкзаки на плечи. Через мгновение мы углубляемся в туннели, освещенные лишь редкими тусклыми лампами.

Если электричество отключат, мы не увидим здесь ни черта.

Несколько минут спустя я проклинаю свою прозорливость: свет мигает, и мы погружаемся в непроглядную тьму.

— Черт, — шипит Рук, едва не споткнувшись.

Интересно, это реальное отключение или нас специально отрезали?

— Я снова опущу тебя на пол, хорошо? — спрашивает он.

Я моргаю, но не думаю, что он может это увидеть. Тем не менее, он бережно опускает меня на землю, прислоняя к стене. Мгновением позже вспыхивает свет — это его телефон. Он использует один из ремней рюкзака, чтобы закрепить его у себя на плече.

Затем, поморщившись от боли, он снова берет меня на руки, и мы продолжаем путь по туннелям, освещенным лишь маленьким кругом света. Тьма давит на нас, и мое дыхание становится поверхностным — я представляю, каково это, быть похороненными заживо.

— Всё хорошо, Неприятность, — тихо говорит Рук. — Я выберусь нас отсюда. Осталось недалеко.

Я хочу кивнуть. Хочу обнять его, но в то же время врезать ему, потому что я так запуталась. Я хочу, чтобы он продолжал говорить. Он обещал рассказать мне всё, но сейчас лишь кряхтит, напрягая силы под тяжестью наших рюкзаков, его раны и моего обмякшего тела. Ему нужно сосредоточиться на том, чтобы доставить нас в безопасное место.

Но где оно? И возможно ли оно вообще?

Пустоши. Он сказал, что везет меня в Пустоши. Мой разум разрывается от мыслей, что это значит.

Мы продолжаем идти, и я не уверена, сколько прошло времени, но всё кажется бесконечно долгим.

Рук вспотел, его руки подо мной дрожат, дыхание тяжелое, но он упорно движется вперед. Он всегда казался мне таким грозным, таким несокрушимым, но Рук — тоже всего лишь человек.

Он останавливается каждые несколько минут, чтобы убедиться, что нас не преследуют. Путь позади нас остается тихим, но я этому не доверяю. Не уверена, смогу ли я когда-нибудь еще кому-то доверять.

В этот момент я замечаю, что наконец могу пошевелить кончиками пальцев. Я издаю тихий звук, пытаясь подать сигнал, что действие станнера проходит. Он смотрит на меня сверху вниз, а я моргаю и моргаю.

— Что такое? — спрашивает он. Я снова стону, шевеля пальцами, а затем и всей ладонью.

Облегчение смягчает его черты. — Слава богу, — говорит он. — Я волновался… — Он качает головой. — Неважно. Скоро тебе станет лучше.

Он говорит это твердо, словно пытается убедить самого себя, и я хмурюсь, сводя брови. Это движение инстинктивно, но оно ощущается так, будто я разминаю ноющие, долгое время не использовавшиеся мышцы — ведь я снова могу двигаться.

— Почти пришли, — заверяет он меня на ходу.

Хриплый звук его дыхания эхом разносится по стенам, и мне кажется, что его темп замедляется. Проходит еще минут десять или пятнадцать, прежде чем Рук останавливается и снова опускает меня на землю. Он стонет, когда сбрасывает рюкзаки и выпрямляется, чтобы размять спину и плечи. Пот стекает по его вискам и горлу, пропитывая кончики волос. Должно быть, он измотан. Не могу поверить, что он тащил меня всю дорогу.

Он поворачивается к дальней стене, прижимаясь к ней ладонями, и берет минуту на передышку. Мои конечности покалывает — чувствительность постепенно возвращается. Я сдвигаю ногу, шаркая по земле, и Рук резко разворачивается на звук, приседая. Он бледен, кожа утратила всякий цвет, под глазами залегли темные круги.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он.

Я киваю, и, несмотря на всё происходящее, мы оба почти улыбаемся, потому что я, черт возьми, снова могу кивать.

— Нам осталось немного до выхода, — говорит Рук, указывая в темноту. — Отдохнем минуту. Надеюсь, ты скоро сможешь идти.

Он оседает на пол, прислонившись к дальней стене. Его глаза закрываются, дыхание тяжелое. Даже отсюда я вижу, что его бьет дрожь. Мне нужно сбросить с себя остатки паралича. Если у нас есть хоть какой-то шанс выжить, я должна идти. Он не сможет пронести меня больше ни шагу.

Я концентрируюсь на своих безжизненных конечностях, заставляя их слушаться. Моя ладонь сжимается в кулак, и я медленно поднимаю руку, словно выбираясь из плотного кокона.

— Рук, — удается мне прошептать, хотя из-за онемевшего языка слово звучит невнятно.

Его глаза мгновенно распахиваются. Он пересекает туннель в одно мгновение, снова полностью собранный и бдительный.

— Действие проходит, — говорит он, беря меня за руку и целуя костяшки пальцев. — Черт, я так волновался.

Я понимаю, что все его заверения были нужны ему самому не меньше, чем мне. Мы ждем еще несколько минут, пока чувствительность возвращается к остальным частям тела. Я слаба, меня трясет, но, кажется, я наконец могу идти.

— Нам нужно двигаться дальше, — говорит Рук. — Я знаю, ты в замешательстве и у тебя миллион вопросов, но мы не можем обсуждать это здесь. — Каждое слово дается ему тяжело, словно камень, который проталкивают сквозь узкую щель.