Контрольный выстрел (ЛП) - Несбё Ю - Страница 14

Умела отключить чувства, поняв, что они скорее помешают, и решила не паниковать, когда в тридцатипятиградусный мороз, в полярной темноте заглох снегоход, а до ближайшего дома оставалось двадцать километров по глубокому снегу.

Она понимала: если сейчас начать выяснять отношения и добиться правды, они могут потерять больше, чем могут себе позволить. Поэтому пока она будет наблюдать — смотреть, найдёт ли он выход сам. Ради детей, ради неё. Ради них всех.

Он прибавил музыку. Но она больше не действовала.

Нужно было что-то жёстче. Олег нашёл старую песню.

Первую. «I Wanna Be Sedated».

ГЛАВА 16.

Харри ждал в предрассветной темноте, притопывая. Механизм ворот загудел, из динамика донёсся голос Александры:

— Секционная. Дорогу знаешь.

Как Харри и предполагал, Александра была одна. Вернее, одна с тремя трупами. Она подняла взгляд от неприкрытого тела худой женщины, в которой он узнал Фелисию Хение, улыбнулась и направилась к нему. Почти всё в Александре Стурдзе было жёстким: резкие черты лица, румынский акцент, убранные назад и затянутые в узел чёрные, как вороново крыло, волосы, даже белый халат. Но карие глаза оставались мягкими.

— Хорошо выглядишь, — сказал он искренне.

— А ты выглядишь одиноким. — Она приложила ладонь к его щеке.

Приятно было ощутить тепло на холодной коже. Заботу. Может быть, любовь. И странно, что это ничего не пробуждало ни в нём, ни, как он полагал, в ней, хотя некоторое время они были любовниками. Впрочем, возможно, она решила застраховаться от ошибочной радости воссоединения и назначила встречу в охлаждённой комнате среди мёртвых.

— Итак, что у нас? — спросил Харри.

— Никакой светской беседы? — Она подарила ему саркастическую улыбку и с ловкостью фокусника сдёрнула простыню с секционного стола, где лежал Биргер Неслунд. На белом тучном теле виднелся Y-образный шов: живот и грудь вскрыли, а потом зашили грубой нитью. — Два выстрела: один в голову, другой в грудь. Оба, в принципе, смертельные. Но в висок выстрелили первым.

Харри наклонился, изучая отложения пороха.

— В упор.

— Да. В грудь — с чуть большего расстояния. Возможно, убийца сначала выстрелил в Неслунда, когда тот стоял, а потом встал над ним и выстрелил ещё раз, чтобы убедиться.

— М-м.

— Что значит «м-м»?

— Есть ещё что-нибудь?

— Да. Часы в желудке.

— Что?

— Мы отправили их в криминалистическую лабораторию.

— Часы в желудке, как у крокодила из «Питера Пэна»?

— Да.

— Их могли поместить или протолкнуть туда после смерти?

Она покачала головой.

— Он проглотил их при жизни. Конечно, его могли заставить. В любом случае незадолго до смерти: следов воздействия желудочного сока не было.

— И никаких признаков борьбы?

— Ни малейших.

— Ладно. Это Джон Дейл? — Харри указал на одну из двух каталок, накрытых простынями.

— Да. Откуда ты…

— Потому что предполагаю, что там лежат отрезанные куски. — Он кивнул на стеклянную ёмкость у изголовья.

— Да.

Он посмотрел на тело обнажённой женщины.

— А это та, кого нашли в строительном вагончике?

— Да. Когда-то её считали многообещающей актрисой.

— Я читал.

— Раз уж ты здесь, может, поможешь с одной загадкой. — Александра подошла к Фелисии и указала на запястье. — Эти следы могли оставить наручники. Но не тонкие полосы, которые идут по всей окружности запястья. Такие раны я видела у жертв, которым связывали руки клейкой лентой и которые пытались вырваться. Однако тогда на коже оставались следы клея, а здесь их нет. Тебе такое встречалось?

Харри наклонился, изучил запястье и покачал головой.

— По крайней мере, это не армированный скотч: от него остаётся много клея. Прости.

— Хорошо.

Харри потёр шею.

— Что-нибудь можешь рассказать о Джоне Дейле?

— То есть что-нибудь, чем ты сможешь помочь неопытному руководителю группы? Прости, но рассказывать тебе я могу только о Неслунде. Остальное — врачебная тайна. Я и следы на запястьях не должна была показывать.

— Понимаю. Всё равно спасибо. Пора спускаться к криминалистам.

— Была рада тебя видеть, Харри.

Он остался стоять. Она перенесла вес на другую ногу.

Харри вдохнул.

— Ты счастлива?

Она пожала плечами.

— Мы с тобой не занимаемся счастьем.

Харри усмехнулся.

— Но мне хорошо, — сказала она. — Он хороший. Лучше меня, если честно. А это, разумеется, необходимое условие, чтобы всё получилось.

— За него хочется держаться?

— Думаю, да. Или… да, хочется.

— Хорошо. Держись за него. Жизнь не обязательно даст много таких шансов.

— Ты о том, чтобы любить и быть любимой?

— М-м. Держись за него. Выход я найду сам.

ГЛАВА 17.

Криминалист Эдди Юнассон поднял пакет с вещественным доказательством. Внутри лежали цифровые часы с розовым ремешком.

— Детские, — произнёс он на своём певучем гётеборгском наречии. — Дешёвые.

— Думаю, дочери, — сказал высокий светловолосый мужчина, который скорее лежал, чем сидел в кресле напротив него в лаборатории без окон. — Есть идеи, зачем он их проглотил?

Эдди не был знаком с Харри Холе, лишь слышал несколько историй о нём. Зато истории эти дошли до самого криминалистического отдела в Гётеборге.

— Понятия не имею.

— Они всё ещё идут?

Вместо ответа Эдди нажал кнопку сбоку, и экран сразу засветился.

— Да, тик-так.

Холе откинулся в кресле. Гётеборгская лаборатория любезно откомандировала Эдди в Осло, чтобы временно заполнить пустоту после ухода лучшего криминалиста Бьёрна Хольма, однако теперь там об этом жалели. Эдди так хорошо устроился, что решил остаться, прошёл курс сертификации в Полицейской академии и получил постоянное место.

Эдди Юнассону недавно исполнилось тридцать три. Он знал, что люди видят худощавого мужчину в чуть великоватых костюмах и маленьких круглых очках, увеличивавших глаза так, что они казались непропорционально большими. То же можно было сказать о его конечностях: по сравнению с шириной тела они казались непропорционально длинными — отсюда просторные костюмы. Конечно, их можно было подогнать у портного, но подобное расточительство претило Эдди. Не из принципа — инстинктивно. Он вырос в общине одной из свободных церквей, где бережливость считалась не практическим, а нравственным принципом.

Вот тут Эдди Юнассон раз за разом и сталкивался с самим собой — сам же себе преграждал дорогу. Убеждённый атеист, он так и не сумел освободиться от воспитания и навязчивой детской веры. В плохие дни он приходил на собрания церкви «Филадельфия», чтобы хотя бы ощутить надежду на загробную жизнь, в которую не верил, — как статистик, который всё равно покупает лотерейный билет. На время он тайком становился частью сообщества, способного поддержать эту веру, утешить и приглушить страх смерти. Но обычно оставался тем, кем был. Разумным человеком, ищущим истину. Криминалистом.

— Руки Ламай Неслунд проверили на частицы продуктов выстрела? — спросил Холе.

— И инфракрасным светом, и контактными пробами, — ответил Эдди по-шведски. — Ничего. Но, конечно, до нашего приезда она могла вымыть руки.

— Одежду?

— На ней был свитер. Инфракрасная проверка ничего не показала.

— Где-нибудь нашли продукты выстрела?

— На рубашке жертвы.

— Значит, стрелявший стоял не дальше полутора метров.

— Да.

— Что думаешь о взломанной двери?

— Старая дверь, старый замок. Достаточно было слегка нажать ломиком.

— В отчёте сказано, что после нескольких краж велосипедов жильцы тщательно запирали и калитку с улицы, и дверь подъезда. Но там следов взлома не было. И никто не признаётся, что впустил незнакомца.

— Никто не хочет брать на себя вину за то, что человека убили. Как бы то ни было, у вас в Осло плохо запирают ворота. В Гётеборге запирают все.