Песни джиннов - Михайлов Роман - Страница 1

Роман Михайлов

Песни джиннов

© Роман Михайлов, 2026

© ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Individuum®

В основном это дневниковые записи, собранные за полтора года. Наверняка они будут интересны тем, кто ценит наши фильмы и спектакли и хочет заглянуть в «изнанку». Или еще кому-то. Или никому. Написать текст, который никому не интересен – забавная задача. Но, кажется, это все же не тот случай. Нет, точно не никому. Этот текст вызовет некий интерес у неких людей – это бесспорно. И хорошо. Этого достаточно, чтобы его опубликовать.

Это откровенное чувствование и размышление о музыке, ритме и впечатлении. Мой эстетический трактат. Пока есть смелость, надо публиковать. Хорошо, что пишется не от руки, а фрагментами на компе, и, более того, кусочки рассылаются друзьям. Было бы это записано на бумаге в одном экземпляре – уже давно бы сжег или зарыл при лунном свете, прошептав: «Такое нельзя показывать». Это слишком интимно. Но сейчас день, светит светлое небо в окне, и все вокруг намекают: «Только откровенные вещи и интересны в нашем мире». Все остальное уже рассказано. Да и это тоже уже рассказано. Ну и что? Повторю еще раз. Кому-нибудь оно покажется новым и удивительным.

Больше десяти лет назад я написал нечто, названное трактатом об узорах. Прошло еще два года и появился трактат о языках. И еще через два с половиной года – трактат о памяти и ритуалах. Эти три книги кого-то порадовали, случилось узнавание: люди писали, что в текстах много того, о чем они догадывались, но то ли страшились, то ли ленились высказать вслух. Недоумения эти тексты тоже вызвали немало, но так бывает всегда, нечему удивляться. Вообще говоря, это же так естественно для человека: записывать все, что он может помыслить на темы, которые его интересуют… Узоры, языки, ритуалы. А теперь ритм. Еще и музыка, и впечатление. Да, определенно это можно рассматривать как четвертую часть.

Сразу скажу. В конце есть «Сказка» – почти пьеса. Если кто-то захочет ставить на сцене, я буду лишь счастлив. Не надо спрашивать разрешения. Ставьте, если нравится. На самом деле, весь этот текст можно воспринимать как пьесу и раскладывать на разные голоса. Да, это пьеса! И пусть вас не смущает, что здесь нет разделения по ролям и привычной драматургической структуры. Все равно это пьеса. Не только «Сказка», но и сами «Песни джиннов». Кто-нибудь однажды осмелится и все это поставит. На черной сцене в желтом свете.

Итак. Узоры, языки, ритуалы, ритмы. Это все? Нет, есть еще кое-что, но сейчас не буду раскрывать, что именно.

Не-не, не подумайте, что я сходу начинаю с некой пафосности. Это вовсе не пафосность, а театральная привычка. Вывести в начале спектакля рассказчика, который предупредит или посмешит. Такой нелепый чел в куртке и шапке. Выходит и бубнит. Это было в моем спектакле тридцать лет назад, затем двадцать лет назад, десять лет назад и вот, в этом году. Одно и то же вступление. Дорогие друзья, читайте, негодуйте, радуйтесь. Как будет, так и будет. Однажды мы с вами попадем-таки в волшебную школу, и там уже все начнется по-настоящему.

Представьте гномика, который мчит по огненной земле под звуки из компьютерной игры восьмидесятых, забегает в свой домик, забирается под перину, закидывается подушками, застывает и засыпает. Вот! Этот текст – дневник его снов.

Нет-нет. Все очень серьезно.

Впечатления

Впечатления – это следы, оставленные кем-то или чем-то в сознании. Так обычно понимается. Что такое «сознание» и как в нем могут оказаться следы – лучше не уточнять, а то запутаемся. Когда кто-то скачет или кого-то волокут по заснеженной земле – получаются разные следы. В общем, следы – это то, что остается, и впечатления – то, что остается и даже удерживается в мыслях. Но мысли тут не обязательны. Впечатление можно не осмыслять, оно может вспыхивать или мерцать, не входя в мыслительный поток. Оно может сниться или появляться в болезненном бреду. В общем, впечатление – это некий остаток.

Вы можете восстановить свои старые впечатления от, скажем, кино? Ясно, что полноценно их восстановить не получится, но хоть как-то. Вам лет десять, вы сидите на диване, смотрите на экран. Там происходит нечто, и оно откладывается в вашем сознании, заставляет вглядываться. Оно может быть совсем неясным, непонятным, но почему-то оно всплывает, когда вы закрываете глаза и засыпаете. Попробуйте. Вы, скорее всего, наткнетесь на одну сложность: впечатления от кино не так просто отделить от впечатлений от мира вообще. Трудно понять, где вы видели странного человека с большим круглым лицом – в кино или у собственного подъезда. Или он вообще приснился, а в этой реальности его и не было. Но если приснился, то он тоже стал частью реального – его можно вспоминать, его жизнь можно домысливать. То, что в нас остается – гремучая смесь трудновыразимых образов и ощущений. Иногда человек там прячется: это его темное логово, заполненное призраками. Причем тут призраки? Об этом чуть позже.

Есть несколько образов-событий… И я никак не могу разобраться в памяти: видел ли их в кино или они произошли в привычной жизни. Соседи за столом что-то не поделили. И мужчина средних лет плеснул заварку из чайника на портрет умершего родственника, на фотографию в рамке на стене. Как я мог при этом присутствовать? С другой стороны, а что это за фильм? Человек на черно-белой фотографии – спокойный, налитой, уверенный. А тот сосед, что вылил заварку, видимо, разгневался. Направить гнев на кого-то из живых не хватило смелости, а на покойного – можно.

Второй фрагмент. Мой отец стоит у дерева и смотрит на наше окно. Льет дождь, он мокнет, но продолжает неподвижно стоять. Это явно не сюжет из фильма, он не мог попасть на экран, но вполне мог соединиться с чьим-то образом. Возможно, так стоял и смотрел на окно не мой отец, а некий персонаж, но в сознании этот персонаж стал именно им. И окно было, естественно, не наше, а чье-то еще. На фоне звучала трогательная музыка, как в фильмах конца семидесятых. Вы можете представить такую картину и поставить, к примеру, музыку Рыбникова. Одинокий человек стоит под дождем, где слезы, где дождь – непонятно, и играет что-то вроде: «Ветер весенний, ночной, принесет тебе вздох от меня».

Есть важное различие между просмотром фильмов тогда и сейчас. Тогда мы не могли их пересматривать по своему желанию. Сейчас же есть возможность пересмотреть любое кино, остановить, отмотать назад или вперед. А раньше мы могли смотреть лишь то, что показывается по телевизору, никак не влияя на содержание, не имея толком никакого выбора. Это было похоже на поток времени, в котором ты существуешь. Вернее, на три потока, потому что было три канала. Ты можешь выключить, включить, выбрать один из трех каналов, установить громкость – и все.

Правда, были редкие люди с видеомагнитофонами – можно сказать, зажиточные, по-своему воспринимавшие советскую действительность. У них наверняка было другое восприятие кино. Однажды меня кто-то спросил, что бы я сделал, если бы у меня оказался видеомагнитофон. Я почему-то ответил – прекрасно помню этот ответ – что останавливал бы фильмы и перерисовывал кадры в тетрадку. Зачем-то. Сейчас не просто понять, откуда возникло подобное желание, а оно естественно: это желание захватить проматываемые образы, сделать так, чтобы их можно было разглядывать.

Телевизор был чем-то вроде форточки в иной мир, порталом в то, что не имеет отношения к реальному. Никто не видел людей, что показывались там – да и более того, никто не знал никого, кто бы их видел. Наш бывший сосед дядя Саша иногда заходил к нам, спрашивал разрешения посмотреть телевизор, садился прямо на ковер, обхватывал колени и втыкал в мельтешащие картинки на экране почти не моргая.

У него была какая-то особая чувствительность: он мог выйти поутру во двор и заголосить как чайка.

Кстати, про чаек. Они залетали к нам во дворы, копались в мусорных баках, волокли клювами по асфальту целлофановые пакеты с красной жидкостью. Соседи говорили, что в море не осталось рыбы, поэтому чайки теперь и занимаются невесть чем, удивляя ворон и голубей. Все это – в тишине. Но иногда они болезненно вопили. Будто тишина скапливалась в них и вырывалась наружу отчаянным криком. И дядя Саша так же. Он смотрел телевизор с какой-то нездоровой жадностью, боясь пропустить важное послание. Сейчас-сейчас там произнесут нечто драгоценное, касающееся его сущности. Час-два, никто ничего не произносит, но вот-вот это случится. Спросят: «Дядя Саша, ты внимательно смотришь?» Да, внимательно. Это хорошо, ты молодец.