Капля крови на бусине дзи - Чак Элла - Страница 3

Сунув семечко в рот, отец напитал его влагой собственного тела, продержав его так сорок восемь часов, пока таскал с реки воду, соединял дерн, гравий, перегной и торф, и, когда все было готово, он опустил семечко в неглубокую ямку, прочитал молитву, прося о плодородности почвы, а на утро обнаружил шесть всходов.

Семечко одно, а кустов выросло ровно шесть и ни одного более.

В провинции Фуцзянь в горах Уи производят чай улун, что носит название «Большой красный халат»[5]. Тот чай за килограмм веса оценивается в сумму выше миллиона долларов, ведь за сезон срывают всего четыре зеленых листа с каждого куста.

Свой чай отец назвал Алой мантией[6] и часто приговаривал, что только его кусты искрятся алым, хоть никто из тех, кто слушал байки отца и даже приходил к кустам, не застал подобного чуда. Как и отец, переставший звать гостей. Если и было в кустах что-то божественное, то открываться другим чай не торопился.

Отец боготворил дары, считая рухнувшие на него артефакты посланием небожителей: бусина, меч и чайный куст помогли нашей семье справиться в тяжелое время и выжить, но ради чего? Чтобы куст рисовал кровью брата на своих листочках, а половинка бусины пропала с зажатой в кулаке Юншэна бечевки?

Что это за проклятое спасение – и кто даровал такие испытания отцу?! Тоже мне! Помощь небожителей!

Я ненавидела артефакты, еще не зная, что имею к ним самое прямое отношение.

Долгие годы отец пытался выковать меч, похожий на рухнувший гуань дао, но у него получались жалкие реплики. Отличные, по мнению всех остальных, но никудышные, по мнению создателя. Не тот сплав, не тот нефрит, не та рукоять и даже шелк для алых лент тоже оказывался не тем! Спрятав артефакт в прозрачный саркофаг, отец никому не позволял доставать оружие или прикасаться к нему. Свои реплики гуань дао он ненавидел и потому переключился на создание глиняных кувшинов и склеивание зонтиков из бамбука и рисовой бумаги.

Мама рассказывала, что в роду Чжоу когда-то были лучшие кузнецы и гончары, прославившие фамилию на века. В нашем кольце времени дар древних не передался ни отцу, ни брату. Юншэн ничего не понимал в работе на земле или с металлом и вылепить из глины мог разве что «навозные» шарики для жуков – так обозвал Фан поделки брата, когда тот в первый и последний раз работал с глиной, добытой мной с берегов Янцзы.

А вот в моих руках глина будто бы оживала. Чайные божки, которых я лепила, не используя инструменты (они стоили денег, а на меня отец не тратился), а только бамбуковые палочки, камушки и осколки ракушек, приносили мне немного денег, которых хватало на проезд до библиотеки и обратно, если у меня заканчивались книги.

К сожалению, именно слепленный мной чайный божок в виде котошмеля стал причиной ссоры отца и брата и началом конца рода Чжоу. В тот день Юншэн высказал все, что думает, но после того больше не мог оставаться в отчем доме. Мне было десять, а Юншэну пятнадцать, когда брат ушел из семьи. Он сбежал, и мы не знали, куда, как его искать и где.

Изредка я получала от брата короткие письма, в которых он сообщал, что работает и учится, но просил не искать его.

Лян Фан помог Юншэну, устроив его временно на подработку к родственникам, торгующим лапшой в лавке. Фан был хорошим другом брату и не выдал его местонахождение. Все, что мне оставалось, – верить словам Фана, что с Юншэном все хорошо, и с нетерпением ждать следующего письма.

И я верила.

Я всегда была немного влюблена в друга брата, мечтая, что, когда мы вырастем, Фан и Юншэн поступят на работу в полицию, о которой мечтали, а я буду работать в библиотеке и брать любые книги, когда только захочу, быстрее любого желтоволосого иностранца.

Мечту брата пришлось исполнить мне.

Я стала полицейской, а Фан – моим начальником. К тому времени мы уже не понимали – кто мы друг другу? Друзья, коллеги, названые брат и сестра? Но кем мы так и не стали, так это парой. Сколько бы шагов к сближению ни предпринимала, я словно бы отпугивала Фана. Чувствуя его взгляды, его участие в моей судьбе, покровительство и заботу, я давала Фану тысячи шансов, но, приближаясь к нему, замечала, как взгляд его становится расфокусированным и он будто перестает меня видеть.

Улыбка с его губ спадала, на виске могла проступить капля пота. Фан начинал нести какой-то бред, шутить не в тему, и я поскорее отстранялась от него, опасаясь, что мы превратимся в совершенно чужих.

С Алой мантией – кустом, который вырос из семечка, найденного отцом внутри бусины дзи, у меня были куда более близкие отношения, чем с парнем, не выходящим из головы.

Алая мантия умела слушать и слышать. Я замечала неслучайные прикосновения листьев, а узоры красной стороны листа рассказывали мифы и легенды, складываясь картинками, о которых я никогда не читала и не слышала: о смелом воине и прекрасной девушке на берегу пруда, о шмелях и танцующем в бою монахе с головой, покрытой острыми длинными шипами, о красном сверчке, превращающемся в боевую фею.

В вечер, когда Юншэн поссорился с отцом, мы заваривали наш семейный чай.

За неделю до этого я слепила своего лучшего чайного божка – наполовину кота, наполовину шмеля. Шубка его была будто бы пушистой, хоть и глиняной, столь филигранно мне удалось передать структуру черно-золотых колец.

– Маофэн. – Я улыбнулась чайному божку.

Я назвала его так, соединив два иероглифа «кот» и «шмель». Я не придумала имя, мне удалось прочитать древние иероглифы на стертой стороне бусины дзи. Отец не старался расшифровать надпись, Юншэн быстро остыл в решении задачки, сколько ни вычислял математически нужные символы, а мне та надпись открылась сразу, еще и будто подсветилась алым светом.

Опасаясь гнева отца, я не прикасалась к бусине и никому не рассказала о расшифрованных иероглифах. К тому же ничего особенного они не значили. Всего два слова: кот и шмель – Маофэн.

Но стоило произнести это имя вслух, как половинка черной бусины на подставке для артефактов засветилась. Не смея прикоснуться к ней среди статуэток небожителей, я шла к свету, все ближе и ближе, пока луч не вспыхнул и не ударил мне по глазам, и вокруг тут же запрыгали черно-золотые мушки, а может быть, шмели.

Всего на секундочку я успела узреть огромное насекомое, размером с планету, сотканное из яркого дыма и золотого тумана, повисшее посреди галактических скоплений. Это было настолько волшебно, ужасно и прекрасно, что детская психика «замкнулась» и я до конца дня не произнесла ни слова, оставаясь первой в рейтинге тем для сплетен и подтвердив предположения соседей, что у меня не все в порядке с головой («А отец настрадался! Отдал почку, чтобы эта дурочка жила!» – вот что я слышала иной раз, прячась за овощным прилавком).

– Искрило семечко алым светом! – рассказывал отец историю посадки чайного куста в сотый раз, и в сотый раз обращался только к брату, не замечая меня. – Из семечка к небу искры поднялись. Все у нас есть теперь. Сын есть, дом есть, работа есть. И вера есть в помощь богов. И тебе, старший сын, – он посмотрел на Юншэна, – предстоит перенять мое наследие и чтить традиции.

Брату было пятнадцать. Он уставился под ноги, нахмурился и молчал, стараясь не пересекаться с отцом взглядом.

– Я тоже буду хранить традиции, – тихо напомнила я о своем существовании.

– Ты? – Я не удостоилась взгляда. – Твоя задача выйти замуж, и побыстрее. Женили ведь когда-то в тринадцать! Эх, вот и мы так могли!

– Сяо, дочери только десять, – напомнила ему мама.

– А лопает, как тринадцатилетняя!

Мы жили богато по меркам деревни и нашей провинции, но даже в условиях изобилия меня кормили взвешенными стандартными порциями риса и курицы или супа, если только брат не делился втайне чем-то вкусным, но даже съеденные мной крохи расстраивали отца лишними тратами. Он вздернул рубаху и продемонстрировал кривой шрам, оставшийся после извлечения почки, которым часто пугал меня, не давая забыть, что сделал, пока жизнь подчинялась правилу: «одна семья – один ребенок»[7].