Без страха и упрёка. Дилогия (СИ) - Земляной Андрей Борисович - Страница 93

– А если немец отнимет?

Штурмин задумчиво посмотрел на неё.

– Тогда у немца появятся значительно более серьёзные проблемы, чем чужой блокнот.

Серафима несколько секунд обдумывала сказанное, решила, что ответ её устраивает, и побежала догонять остальных.

Александров проводил детей взглядом, дождался, пока дверь павильона закроется, и только после этого повернулся к Штурмину.

– Теперь можно показать вам студию, хотя показывать пока особенно нечего. Большая часть людей и оборудования всё ещё в Алма‑Ате, а те, кто остался здесь, изо всех сил пытаются доказать, что и без первой половины способны снимать кино.

Алексей оглянулся на декорацию, где рабочие уже переставляли свет.

– Судя по тому, что я видел, доказывают вполне убедительно.

– Это вы смету не видели, – заметил Александров.

Орлова сняла жакет и накинула на плечи пальто, не уходя переодеваться окончательно, Цфасман закрыл крышку рояля, передал ноты помощнику и присоединился к ним. Людмила Целиковская приехала к самому окончанию съёмки и теперь стояла возле камеры, о чём‑то разговаривая с девочкой‑хлопушкой; увидев Алексея, она подняла руку.

– Я успела к экскурсии или только к ужину?

– К театру, – ответил Александров. – Экскурсия займёт минут двадцать, иначе мы опоздаем.

Людмила оглянулась в сторону выхода и довольно кивнула.

– Значит, к первому звонку всё‑таки успела.

Они вышли из павильона, и Александров, верный обещанию, не стал превращать прогулку по студии в лекцию. Провёл гостей через пустующий съёмочный корпус, показал склад декораций, где под брезентом стояли фрагменты дворцов, коммунальных квартир, ресторанов и железнодорожных вокзалов, изготовленных ещё для довоенных картин; за одной дверью лежали две бутафорские колонны, прислонённые к стене рядом с деревянной пушкой, а в соседнем помещении хранились телефонные аппараты, сабли, чиновничьи портфели и немецкие каски, часть которых уже успела побывать в нескольких фильмах.

Заметив, что Алексей рассматривает одну из них, Александров усмехнулся:

– Эта каска погибала у меня трижды. Один раз ещё в гражданскую войну и два раза в нынешнюю. Крепкая артистка.

– После настоящего фронта её можно будет снимать без грима, – ответил Алексей.

Дальше находилась небольшая монтажная, где за столом под единственной яркой лампой две женщины просматривали плёнку, задерживая отдельные кадры пальцами в хлопчатых перчатках. На стене висели куски негатива, записи продолжительности сцен и карандашные пометки, в углу топилась печка, но возле окна всё равно лежал тонкий слой инея.

– Вот здесь картина перестаёт быть тем, что мы сняли, и становится тем, что увидит зритель, – объяснил Александров.

Орлова, заглянув через плечо одной из монтажниц, тут же добавила:

– А иногда наоборот. Сняли хорошо, а после монтажа ищешь, куда всё исчезло.

– Любовь Петровна до сих пор не простила мне три секунды из «Цирка», – пояснил режиссёр.

– Четыре с половиной, – поправила она с выражением строгой учительницы.

Алексей не стал вмешиваться в явно давний спор супругов, тем более что его уже заинтересовало соседнее помещение, где звуковики испытывали аппаратуру, собранную из нескольких разных установок. На столах лежали громоздкие ламповые усилители, мотки кабеля, коробки с лампами и разобранный микрофон, а один из инженеров, узнав Цфасмана, сразу принялся объяснять, почему запись оркестра на старой плёнке опять даёт посторонний шум.

Александр Наумович выслушал его с серьёзным видом.

– Если шум попадает в ритм, объявим его ударным инструментом.

Инженер печально покачал головой.

– Так он каждый раз попадает в другое место!

– Тогда это джаз! – Со смехом произнёс музыкант.

В костюмерной пахло тканью, пылью и нафталином. Орлова показала Алексею несколько платьев, подготовленных для «Хозяйки детства», но задерживаться никто не стал: до театра ещё предстояло доехать по вечерней Москве, а времени оставалось немного.

У проходной их ждали две машины. Алексей сел вместе с Людмилой и Цфасманом, Александров с Орловой поехали впереди. На улицах уже темнело, окна домов закрывали светомаскировкой, фонари горели редко, и за стеклом город выглядел гораздо строже, чем днём; несколько раз машину останавливали у постов, документы Александрова узнавали быстро, удостоверение Штурмина читали внимательнее, неизменно задерживая взгляд на Золотой Звезде.

После очередной проверки Людмила оглядела Алексея и заметила:

– Григорий Васильевич после театра хочет увезти всех во Внуково.

Алексей повернулся к ней.

– Об этом он почему‑то забыл мне сообщить.

– Потому что знает: ты сразу начнёшь объяснять про распорядок, разрешение командира и государственные интересы.

– Разрешение у меня до завтра.

– Значит, государственные интересы переживут одну ночь.

Штурмин усмехнулся.

– Возможно, не переживёт майор Тихонов.

– Его тоже приглашали, – сообщила Людмила. – Он отказался но велел вернуть тебя к полудню.

Алексей подозрительно посмотрел на неё.

– Командир именно так и сказал?

– Нет. Он сказал значительно короче и выразительнее. Я перевела на язык, допустимый в приличном обществе.

Музыкальный театр имени Станиславского и Немировича‑Данченко встретил их прохладой в фойе, толпой у гардероба и смешанным запахом мокрой одежды и недорогой парфюмерии. Зрители не спешили сдавать пальто, потому что в зале оказалось ненамного теплее, чем на улице; многие сидели в верхней одежде, женщины держали на коленях муфты и платки, мужчины перед началом спектакля растирали ладони.

Для Александрова и Орловой оставили несколько мест в директорской ложе, а Алексея посадили между Людмилой и Цфасманом.

Александр Наумович, устраиваясь рядом, наклонился к Штурмину:

– Сделано специально. С одной стороны, у вас будет человек, который знает, что происходит на сцене, с другой – тот, кто будет делать вид, что знает.

– А вы с какой стороны?

Цфасман невозмутимо поправил рукав.

– Я с той, которая потом объяснит, почему оркестр мог сыграть лучше.

Началась увертюра.

«Цыганский барон» не требовал от зрителя настроения, с которым приходилось смотреть военную кинохронику или слушать сводки Совинформбюро. Музыка быстро заполнила зал, люди перестали ёрзать от холода, а довольно скромные декорации уже через несколько минут воспринимались как настоящий двор, усадьба и табор.

Алексей следил не столько за сюжетом, сколько за тем, как сцена организует движение: артисты входили из разных кулис, хор перестраивался почти непрерывно, оркестр подхватывал реплику ещё до того, как она успевала закончиться, и действие не останавливалось всякий раз, когда начинался музыкальный номер. То, о чём он когда‑то говорил Берии в «Арагви», здесь существовало давно и вполне естественно, только было ограничено рампой и размерами сцены.

Людмила несколько раз наклонялась к нему, показывая знакомых артистов, а Цфасман на особенно удачных местах едва заметно двигал пальцами по колену, словно проверял оркестровку на невидимой клавиатуре.

В антракте к Орловой и Александрову сразу подошли знакомые, Алексея представили нескольким артистам театра, и разговор почти сразу перешёл к «Хозяйке детства». Все уже слышали, что Орлова снимается вместе с настоящими воспитанниками детского дома, хотя самого материала ещё никто не видел.

Один из режиссёров театра заметил, что дети способны переиграть любого взрослого, если их не заставлять играть, и Александров с явным удовольствием согласился:

– Сегодня они сначала почти сорвали мне съёмку, а затем сделали дубль лучше, чем я рассчитывал.

Орлова посмотрела на Алексея.

– Потому что у них появился зритель, перед которым они не хотели ошибиться.

Штурмин сделал вид, что всё именно так и задумывалось.

После второго акта зрители аплодировали долго. На несколько минут холод, затемнённые улицы и война совсем недалеко от Москвы перестали занимать всё пространство вокруг; люди стояли возле кресел, вызывали артистов и хлопали до боли в ладонях, не желая расходиться, пока оркестр окончательно не убрал инструменты.