Без страха и упрёка. Дилогия (СИ) - Земляной Андрей Борисович - Страница 91

5 декабря 1942 года. Из разведсводки Оперативного управления Генштаба.  

Хозяйка детства

В начале декабря «Мосфильм» всё ещё оставался в эвакуации, однако московская студия понемногу оживала: работал один большой павильон, вернулась часть осветителей, декораторов и звуковиков, открыли костюмерную, монтажную и несколько комнат, в которых, как казалось, было холоднее, чем на улице. Значительная часть оборудования находилась в Алма‑Ате, поэтому недостающие приборы собирали из того, что осталось в Москве, привезли с других студий или изготовили прямо на месте; кабели тяжёлыми чёрными петлями лежали на полу, старые прожекторы гудели и грели воздух возле себя так, что рядом можно было расстегнуть ватник, зато в нескольких шагах от освещённой декорации изо рта снова шёл пар.

Здесь снимали «Хозяйку детства» – музыкальный фильм, посвящённый детям в эвакуации.

Алексей приехал после обеда, когда работа уже шла вовсю. У проходной проверили документы, сверили фамилию с оставленной дирекцией запиской и только после этого пропустили на территорию; молодой старший лейтенант в расстёгнутой шинели и полушерстяной форме, с хорошо видимой Золотой Звездой и орденами, вызвал у дежурного, пожалуй, больше вопросов, чем имя автора песен, но расспрашивать военного о службе тот, естественно, не стал.

До павильона Штурмина проводила помощница режиссёра – невысокая женщина в мужском ватнике, с карандашом за ухом и стопкой исписанных листов, которую она успевала одновременно прижимать локтем к боку и время от времени перелистывать на ходу.

– Григорий Васильевич просил провести вас сразу на площадку, только, пожалуйста, тихо, – предупредила она, быстро шагая по гулкому коридору. – У нас сейчас запись под фонограмму детей из детского дома.

Алексей несколько удивился и, прежде чем они дошли до тяжёлой двери павильона, успел спросить:

– А дети действительно из детского дома или только по сценарию?

– Почти все настоящие. Двое самых маленьких заболели, их заменили детьми сотрудников, а остальных привезли из‑под Москвы. Они уже неделю здесь, но к прожекторам до сих пор не привыкли.

Она с трудом потянула тяжёлую створку, и, войдя внутрь, они сразу оказались словно в другом мире – в ночном корпусе детского дома, построенном посреди огромного московского павильона.

Декорация изображала общую спальню. Три ряда железных кроватей уходили к бутафорским окнам, за которыми синела зимняя темнота; на тумбочках стояли жестяные кружки, простые деревянные игрушки и аккуратно сложенная детская одежда. Между кроватями оставили широкий проход для камеры на тяжёлом чугунном основании, а рассеянный свет выставили так, чтобы после обработки лица детей едва проступали из полутьмы и белые края подушек казались почти единственными светлыми пятнами. Над площадкой висели микрофоны, у стены замер оператор, рядом с камерой сидел Александров, а Цфасман устроился возле рояля, хотя музыка уже была записана и инструмент требовался теперь только для того, чтобы точно держать ритм.

На кроватях лежали дети – не переодетые для сцены маленькие актёры, а воспитанники подмосковного детского дома, слишком хорошо знавшие, как выглядит общая спальня, и привезшие с собой немногое из того, что у них сохранилось. Александров разрешил часть настоящих вещей оставить в кадре, и именно они придавали декорации то, чего не сумел бы придумать самый старательный художник‑постановщик.

Над одной подушкой на тумбочке была приколота фотография мужчины в железнодорожной тужурке и фуражке, на соседней кровати стояла вырезанная из старого снимка голова женщины. У девочки лет восьми под рукой лежал сложенный вчетверо лист с карандашным домом, возле которого держались за руки четыре фигурки, а над каждой неровными буквами было написано: «Папа», «мама», «бабушка», «Серёжка». Другой мальчик положил рядом с подушкой половину фотографии военного; рваный край проходил через плечо мужчины так, словно вторая часть снимка исчезла вместе с прежней жизнью.

Алексей остановился у входа, и помощница режиссёра, коснувшись пальцем губ, оставила его возле стены.

– Приготовились, – негромко распорядился Александров.

Площадка сразу замерла. Застрекотала камера, перед объективом выскочила женщина с хлопушкой, быстро назвала ночную сцену и номер дубля, ударила створками и тут же исчезла за декорацией, освобождая кадр.

В дальнем конце спальни с лёгким скрипом открылась дверь, и вошла Орлова.

На ней было простое тёмное платье с белым воротником и короткий жакет, волосы собрали без привычной сложной причёски, а грима оставили ровно столько, сколько требовал свет. От знакомого зрителям образа кинозвезды почти ничего не осталось; двигалась Любовь Петровна тоже непривычно тихо, словно действительно боялась разбудить спящих детей, а не изображала это перед камерой.

Заиграло вступление «Ветра перемен», Орлова медленно пошла между кроватями, и камера двинулась перед ней, оставляя в кадре то её лицо, то спящих ребят. Возле одной девочки она задержалась, подтянула сползшее с худых плеч одеяло, у следующей кровати поправила сбившуюся подушку, а заметив рядом с мальчиком фотографию, лежавшую изображением вниз, подняла снимок и поставила его на тумбочку.

Детям объяснили, что во время съёмки они должны спать, но выполнить простое на словах требование оказалось труднее, чем ожидали взрослые. Один мальчик всё время следил за Орловой из‑под ресниц, а девочка с рисунком дома вообще открыла глаза и смотрела прямо на неё, совершенно забыв и об Александрове, и о камере. Любовь Петровна не сбилась, присела возле кровати, разгладила помятый лист и положила его рядом так, чтобы девочка могла дотянуться рукой.

Пела она негромко, почти без той уверенной сценической манеры, к которой привык Алексей, и от этого происходящее в павильоне постепенно переставало походить на съёмку. Осветители замерли у приборов, не переговариваясь, помощники Александрова тоже затихли, а дети уже почти не старались изображать сон и просто смотрели, как Любовь Петровна идёт между кроватями, поправляя одеяла и фотографии.

У последней кровати она снова задержалась, затем подошла к окну и остановилась. Музыка закончилась, но Александров не сразу подал команду, позволив камере ещё несколько секунд работать в тишине.

– Стоп, снято, – наконец произнёс он.

И тут вся сцена мгновенно рассыпалась. Только что в полутёмной спальне лежали воспитанники, старательно изображавшие сон, а через секунду кровати уже опустели: дети бросились к Орловой, окружили её со всех сторон, хватаясь за руки, платье и рукава жакета, самые маленькие молча прижимались к ней, старшие заговорили все сразу, пытаясь выяснить, действительно ли она поправляла именно их одеяло, видела ли фотографию и придёт ли завтра снова.

Орлова оказалась посреди этой толпы словно кошка, внезапно облепленная десятком найденных на улице котят. Одной рукой она обнимала маленькую девочку, другой удерживала мальчика, настойчиво показывавшего ей фотографию, и пыталась отвечать каждому, хотя отдельные слова в общем гомоне уже почти не разбирались.

Александров детей не торопил. Оператор отошёл от камеры, звуковики начали возиться с кабелями и микрофонами, но никто даже не пытался силой освобождать Орлову.

Она сама первой заметила Алексея. Лицо Любови Петровны сразу изменилось – сначала появилось удивление, затем радость, и она громко позвала детей:

– Подождите, у нас сегодня ещё один гость.

Ребята постепенно затихли и повернулись к двери.

Штурмин стоял возле края декорации, не понимая, следует ли входить самому или ждать, пока его позовёт Александров. От софитов в павильоне было жарко, поэтому шинель он давно снял и пристроил на вбитый в стену гвоздь; на фоне работников студии в ватниках и свитерах полушерстяная военная форма выделяла его и без всяких представлений, а следом дети заметили Золотую Звезду.

– Это Алексей Иванович Штурмин, – сказала Орлова, приглашая его подойти. – Он написал песни для нашей картины, и ту, которую вы сейчас слышали, тоже.