Без страха и упрёка. Дилогия (СИ) - Земляной Андрей Борисович - Страница 2

Под ногами хрустело стекло. На полу лежала детская туфля, чистая с одной стороны и покрытая серой пылью с другой. Андрей переступил через неё, не позволяя себе остановиться.

Из первого класса вывели семерых детей и женщину. Двое бойцов повели их назад. Во втором помещении обнаружились ещё люди, но проход к ним перекрыл огонь из конца коридора.

— Правую дверь! — крикнул Седьмой.

Андрей подался вперёд, прижался плечом к стене и заглянул в узкую щель между дверью и косяком. За перевёрнутым столом мелькнули рукав, ствол и часть лица.

Он опустился на колено, выстрелил под стол и сразу сместился в сторону. Ответная очередь прошла там, где секунду назад находилась его голова.

Боец сзади бросил светошумовую гранату и после хлопка группа ворвалась в помещение. Двое боевиков лежали возле окон, третий попытался уйти через соседнюю дверь, но был остановлен короткой очередью.

В дальнем углу, тесно прижавшись друг к другу, сидели дети. Некоторые плакали, остальные смотрели молча, и это молчание казалось страшнее криков.

— Выводим! — приказал Седьмой.

Первых повели к пролому. Андрей остался у двери, прикрывая коридор, пока бойцы один за другим поднимали детей и передавали их назад.

С лестницы донёсся топот.

Он увидел человека с автоматом, появившегося из дыма, и выстрелил. Тот упал, но почти одновременно из-за перил вылетела граната.

Андрей успел отвернуться и прижаться к стене.

Взрыв ударил в бок. Бронежилет принял часть осколков, но один вошёл ниже защитной пластины, другой пробил бедро. Ногу обожгло, затем она сразу стала тяжёлой и чужой.

— Ранен? — крикнул Седьмой.

— Работай! — ответил Андрей.

Оставалось трое детей. Потом двое.

Кровь быстро наполняла одежду под бронежилетом. Андрей чувствовал это по теплу, растекавшемуся вдоль живота, но пока мог стоять и удерживать оружие.

Последнего ребёнка вынес здоровый боец, прижав к груди так осторожно, словно держал не человеческое тело, а хрупкий стеклянный сосуд.

— Уходим! — приказал Седьмой.

Андрей отступил на несколько шагов. Из боковой двери внезапно показался ещё один боевик. Между ними было меньше двух метров, а за спиной противника метались люди, поэтому стрелять очередью было нельзя.

Автомат боевика зацепился ремнём за край двери. Андрей отбил ствол, шагнул вплотную и выдернул нож.

Удар пришёлся в стык брони и шлема. Человек дёрнулся, попытался схватить его за разгрузочную систему, но Андрей ударил снова и оттолкнул обмякшее тело.

Почти сразу в грудь толкнуло чем-то тяжёлым. Он не услышал выстрела, только понял, что воздух перестал входить в лёгкие.

Ноги подогнулись.

Кто-то схватил его за плечевую лямку и потянул к пролому. Андрей попытался помочь, но руки уже не слушались. Над ним качался пробитый потолок, из которого сыпалась мелкая пыль.

— Детей вывели? — хотел спросить он.

Вместо слов из горла вышел хрип.

— Всех! — крикнул боец, тащивший его по коридору. — Всех вывели, слышишь?

Андрей услышал.

Этого оказалось достаточно.

Свет померк быстро, без белого туннеля, голосов и ощущения полёта. На несколько мгновений осталась только ладонь, сжимавшая плечевую лямку, затем исчезла и она.

Кто-то снова схватил его за ворот и сильно дёрнул.

— Вставай! Лёха, вставай!

Он открыл глаза.

Над ним висело низкое серое небо. Вместо потолка школы он увидел рваный край воронки, комья сухой земли и склонившегося над ним солдата в пилотке.

— Штурмин! — позвал солдат. — Ты живой?

Андрей попытался вдохнуть. Воздух вошёл в лёгкие легко, без боли, и уже одно это показалось неправильным. Он провёл рукой по боку, ожидая нащупать пробитую одежду и кровь, но пальцы наткнулись на грубую ткань гимнастёрки.

Тело было другим.

Молодым, худым, истощённым и измученным, но не смертельно раненым. В животе сводило от голода, мышцы дрожали от слабости, в голове стоял тяжёлый звон. На левой ладони лопнул волдырь, ногти были забиты землёй, правая щека горела после недавнего удара.

Он медленно повернул голову.

Они лежали в неглубокой балке, пересекавшей склон. Её передний край закрывал людей от прямого огня, но стоило подняться выше гребня, как открывалось поле до немецких позиций и на этом поле густо лежали красноармейцы. Десятки тел тянулись от балки к проволоке, за которой на высоте виднелись окопы, тёмные амбразуры и свежие воронки.

Справа коротко ударил пулемёт. Пули прошли над краем балки, срезали траву и выбили пыль из противоположного склона.

Он посмотрел на солдата.

— Какой год? — спросил Андрей.

Тот замер.

— Ты чего, Лёха?

— Год какой?

— Сорок второй, — испуганно ответил солдат. — Июнь. Тебя контузило, что ли?

Андрей закрыл глаза на несколько секунд.

В памяти возникли чужие картины. Низкая изба под Рязанью. Мать, стирающая у колодца. Отец в старой рубахе, запах сена, районный военкомат, запасной полк, марш под палящим солнцем. Воспоминания были обрывочными, словно принадлежали человеку, которого он знал плохо и видел всего несколько раз.

Имя всплыло само.

Алексей Иванович Штурмин. Двадцать один год. Рядовой стрелковой роты.

Вчера рота получила приказ взять высоту. Артиллерия стреляла недолго, немецкие огневые точки почти не пострадали. Первая атака захлебнулась перед проволокой. Во второй дошли ещё меньше. После третьей остатки роты скатились в балку и больше не поднимались.

Прежний хозяин тела потерял сознание во время миномётного обстрела. Возможно, умер. Андрей не знал, что произошло потом и почему именно он открыл глаза в этом теле, но разбираться следовало не сейчас.

Справа снова ударил пулемёт.

— Сколько осталось? — спросил он.

— Чего? — не понял солдат.

— Живых сколько?

— На ногах человек тридцать, может, — ответил тот, помолчав. — Раненых поболе. Комвзводов побило, политрука тоже. Старшина вон там, с перевязанной башкой.

Чужая память подсказала имя солдата.

Михаил. Мишка Назаров. До войны работал механиком на мельнице.

Штурмин осторожно приподнялся, не высовывая головы над краем балки. Рядом лежала винтовка «Мосина». Затвор открыт, в подсумке две обоймы. Чуть дальше красноармеец с перевязанной рукой прижимал к земле ручной пулемёт «ДП», возле которого лежали два почти пустых диска.

Немецкие позиции были устроены грамотно. Два пулемёта перекрывали подходы к проволоке, ещё один, вероятно, стоял правее и мог вести фланговый огонь вдоль склона. Слева время от времени били миномёты. Прямо перед балкой местность поднималась, вынуждая атакующих выходить на гребень в полный рост. Справа тянулась заросшая лощина, но её нижняя часть отсюда не просматривалась.

Нужны были разведка, дым и артиллерия. Или ночь, люди, способные ползти тихо, и точные сведения о правом фланге.

Вместо этого из глубины балки донёсся крик:

— Рота, приготовиться!

Солдаты зашевелились. Никто не торопился вставать, но люди проверяли винтовки, подтягивали ремни и молча смотрели на передний склон.

Между воронками появился капитан. На петлицах виднелась одна шпала. Гимнастёрка была покрыта пылью, левый рукав потемнел от крови, лицо осунулось, а глаза воспалились от бессонницы.

Капитан Гапонов.

Вместе с именем в памяти Штурмина поднялась тяжёлая неприязнь. Гапонов принял роту незадолго до наступления и всё утро пытался исполнить приказ батальона, не имея ни средств, ни плана. После каждой неудачи он становился только упрямее, словно количество погибших обязывало оставшихся повторить их путь.

За капитаном бежал связист, догоняя.

— Товарищ капитан, из батальона опять передали, — доложил он. — Высоту взять до подхода темноты. Обещали миномётный налёт.

— Когда? — спросил Гапонов.

— Не сказали.

Капитан несколько секунд смотрел на связного, потом провёл ладонью по лицу.

— Передай, что рота готовится.

Связной хотел что-то добавить, но промолчал и ушёл.