Без страха и упрёка. Дилогия (СИ) - Земляной Андрей Борисович - Страница 14

Только страна всё равно была его.

Не государственный аппарат, не бумаги, не портреты и не лозунги. Даже не те, кто потом станет писать мемуары и аккуратно обходить чужую кровь.

Страна.

Земля, язык, женщины возле колодца, мальчишки с рогатками, мужики в вытертых гимнастёрках, старики, звеневшие за праздничным столом георгиевскими крестами и медалями с прошлой войны, и дети, которым ещё предстояло родиться. Та самая тяжёлая, неустроенная, родная страна, от которой можно уехать, на которую можно злиться, которую можно ругать последними словами, но нельзя бросить в тот момент, когда её режут.

Потому что нечестно по отношению к себе.

Алексей усмехнулся собственным мыслям и тут же поморщился: разбитая губа напомнила о себе болью.

Честность была подходящим словом для штрафника, за которым присматривал особый отдел, лежащего на госпитальной койке в теле двадцатилетнего деревенского парня и успевшего за несколько дней отправить на тот свет немало немцев. Если бы кто-то произнёс всё это вслух, Штурмин, вероятно, первым посоветовал бы ему меньше рассуждать.

Но другого слова он не находил.

Нечестно уйти.

Нечестно знать, где человек может выжить, и промолчать только потому, что так безопаснее. Нечестно позволить Сивому умереть у пулемёта, Филе — сгореть в амбаре, Алиму — получить пулю в спину, а потом объяснить себе, что все они всё равно были расходным материалом чужой эпохи.

Штурмин слишком хорошо знал цену таким объяснениям.

Сначала человек говорит себе, что ничем не обязан. Потом решает, что рядом находятся не его люди. После убеждает себя, что ничего не мог изменить, и постепенно учится жить спокойно. При достаточном упорстве даже начинает нормально спать. Только однажды всё равно приходится понять, что остался жив не потому, что сумел выжить, а потому, что вовремя отвернулся.

За пологом палатки прошли санитары с носилками. Один негромко попросил придержать вход, другой сообщил врачу, что раненый потерял много крови, но пульс сохраняется. Через несколько минут всё снова вошло в обычный ритм.

Штурмин открыл глаза.

С койки был виден небольшой участок медсанбата: край кухни, несколько машин, штабная палатка и натянутый между деревьями провод. Бойцы разгружали ящики с перевязочным материалом, санитар нёс стопку чистого белья, возле полуторки механик менял повреждённое колесо. Никто не произносил речей и не думал об историческом значении происходящего. Люди просто делали работу, от которой зависело, сколько раненых доживёт до следующего утра.

Филя спорил с санитаром, доказывая, что перевязку на ноге нужно сделать слабее. Санитар не соглашался и объяснял, что после кровотечения припухлость ещё увеличится, поэтому бинт и без того придётся менять через несколько часов.

Возле палатки остановился сержант Корнеев.

Он пропустил выходивших санитаров, стряхнул с сапог землю и вошёл внутрь с вещевым мешком в одной руке и свёртком в другой.

Штурмин приподнялся на койке.

— Как наши? — спросил Алексей, когда сержант подошёл ближе.

Корнеев поставил мешок на табурет и сел на свободный стул.

— Копчёного отправили в армейский госпиталь, но рука у него останется, кость пуля не задела. Филю повезут завтра. Сивый получил «ДП» окончательно и теперь никому не даёт даже протереть затвор без личного разрешения. Алим передал, что твоя кружка цела, хотя чай из неё они выпили ещё вчера.

— Кружку пусть вернут, — сказал Штурмин. — Остальное переживу.

Корнеев достал из кармана сложенный лист.

— Здесь приказ по армии. Тебя признали искупившим вину кровью и освободили от дальнейшего пребывания в штрафной роте. После лечения направят в распоряжение штаба дивизии. Наградное представление тоже приняли, пока на Красную Звезду.

Штурмин развернул бумагу и внимательно прочитал короткий текст. Под ним стояли подписи и печать штаба.

Несколько дней назад его везли в штрафную роту как осуждённого, которому предстояло либо погибнуть, либо доказать право снова считаться солдатом. Теперь этот вопрос был закрыт одной страницей.

Алексей сложил приказ и убрал его в вещевой мешок.

— Значит, обратно к вам уже не вернусь, — произнёс он.

— Не вернёшься, — подтвердил Корнеев. — Руденко просил оставить тебя при дивизии, а особист рекомендует разведку. Куда именно определят, узнаешь после выписки.

Сержант развернул принесённый свёрток. Внутри лежали немецкий пехотный нож с ножнами и личные вещи Штурмина. Автомат оставили в оружейной палатке медсанбата до выписки.

Алексей проверил клинок, и вернул всё в ткань.

— Новых людей вам прислали? — спросил он.

— Семерых, — ответил Корнеев. — Двое уже воевали, остальные совсем зелёные. Сивый пытался объяснять им, как держать сектор, но после третьей фразы перешёл на такие выражения, что политрук выгнал его из траншеи.

— Когда вернёшься, поставь опытных между новичками, — сказал Штурмин. — И пусть каждому покажут соседние позиции, а не только собственную щель. В амбаре половина людей сначала не понимала, кто прикрывает дверь и откуда может появиться противник.

Корнеев внимательно посмотрел на него и усмехнулся.

— Из штрафной роты тебя уже освободили, а командовать ею ты всё равно продолжаешь.

— Я не командую, — возразил Алексей. — Напоминаю очевидное.

— Разумеется, — согласился сержант. — Именно так это обычно и начинается.

Корнеев поднялся, пожал Штурмину левую руку и направился к выходу. Уже возле полога он остановился.

— Сивый хотел прийти сам, но Руденко его не отпустил. Передал, что после следующего боя принесёт тебе немецкий кофе.

— Пусть сначала научится отличать кофе от желудей, — ответил Штурмин. — И кружку не забудет.

Сержант вышел.

Алексей положил вещевой мешок под койку, устроил раненую руку удобнее и ещё раз посмотрел на сложенный приказ.

Вопрос о штрафной роте был решён. Вопрос о дальнейшей службе оставался открытым, но ответ на более важный вопрос он уже нашёл.

Уходить Штурмин не собирался.

[1] Старший лейтенант НКВД — звание равное армейскому майору

Глава 6

Бойцы Приморской армии и краснофлотцы отбивают ожесточённые атаки противника на Севастопольском участке фронта. На позиции подразделения старшего лейтенанта Короля немцы сбросили большое количество авиабомб, выпустили до 10 000 снарядов, а затем перешли в наступление. Два дня подряд противник пытался прорвать нашу оборону, но неизменно встречал сокрушительный отпор. Потеряв свыше 1 500 солдат и офицеров, гитлеровцы отступили на старые позиции. Пехотинцы подразделения тов. Рубцова отбили десятки атак превосходящих сил противника и уничтожили до двух полков немецкой пехоты и 11 танков, сбили 2 бомбардировщика противника. Батарея командира тов. Липова метким огнём разбила 6 немецких автомашин, рассеяла и частью уничтожила до двух батальонов пехоты. Группа бойцов под командованием тов. Полякова пробралась в тыл противника и уничтожила до 100 гитлеровцев.

От Советского Информбюро 9 июля 1942 года.

Излучина

С прежней позиции роту сняли утром на третий день.

Связной из дивизионного штаба появился ещё до завтрака, мокрый от пота и покрытый серой дорожной пылью. Он передал Руденко туго набитый пакет, расписался в журнале и сразу ушёл к ожидавшей возле балки машине. Капитан долго просматривал доставленные бумаги, несколько раз возвращался к первым листам, затем вызвал Нечаева, Лаптева и командиров взводов.

Штурмина позвали последним.

За время, прошедшее после возвращения из медсанбата, плечо перестало мешать обычным движениям, хотя врач запретил поднимать правой рукой тяжести и предупредил, что швы могут разойтись. Алексей исполнял это предписание ровно настолько, насколько позволяла обстановка: ящики не таскал, зато проверял позиции, распределял новых бойцов и заставлял отделение приводить в порядок оружие.