Без страха и упрёка. Дилогия (СИ) - Земляной Андрей Борисович - Страница 112

Меркулов постучал пальцем по листу с заключением испытателей.

– Охрану усиливать?

– Негласно, – ответил Берия. – Немцы за ним и так охотятся, но Тихонов не идиот и за безопасностью людей следит. Естественно в расположение Генерального штаба со своими людьми не лезть, но о внесении Штурмина в «Список» руководство Генштаба оповестить. По Москве наблюдение оставить на прежнем уровне. Если появится подтверждённая угроза – работать по возможности тихо, не устраивая вокруг Штурмина хоровод из сотрудников НКВД. В институтах и на заводах, где идут его разработки, проверить допуски и людей, но опять же без шума. Мне совсем не нужно, чтобы конструктор, которому вчера принесли интересную идею, сегодня решил, будто автора собираются арестовать.

– А если кто‑нибудь из наших захочет всё‑таки поговорить с ним отдельно?

– Регламент таких встреч отлично прописан в «Положении об Особом списке».

– Даже для начальника управления?

– Особенно для начальника управления.

Меркулов усмехнулся.

– Я передам.

– Передайте не только нашим. Через военную контрразведку аккуратно доведите до тех, кому положено. Без бумаги с моей подписью, которую потом десять лет будут таскать из сейфа в сейф, но просто чтобы все заинтересованные понимали: Штурмина не трогать и вообще не подходить на пушечный выстрел, Целиковскую не пугать, его знакомых без причины не трясти, к Тихонову через голову не ходить, а если кто‑то увидит в очередной разработке возможность заработать себе должность или звезду, пусть сначала подумает два раза, а после пойдёт и тихо застрелится.

– Понял.

Берия покачал головой.

– Нет, Всеволод Николаевич, пока не совсем.

Он придвинул к себе папку с объёмным взрывом, потом положил сверху материалы по противобункерной бомбе и несколько секунд смотрел на получившуюся стопку.

– В деревне у нас таких называют курочкой, несущей золотые яйца. Сравнение, конечно, не самое уважительное, и самому Штурмину я бы его говорить не советовал, но с хозяйственной точки зрения очень точное. Пока эта курица гуляет по двору и её никто не душит, она регулярно выкапывает из навоза и то одну жемчужину, то другую. Причём мы пока даже не понимаем, сколько ещё там этих жемчужин.

Меркулов рассмеялся.

– После Робинзона курица – заметное понижение.

– Для литературы – да. Для государственного хозяйства – наоборот.

Улыбка исчезла с лица Берии так же быстро, как появилась.

– Поэтому запомните и передайте тем, кому нужно, уже без всякой литературы. Если кто‑нибудь попытается помешать Штурмину из карьерных, ведомственных или любых других соображений, яйца буду отрывать сразу. Не после комиссии, не после трёх докладных и не тогда, когда разработка встанет, а сразу, как только станет понятно, что человек полез туда, куда его не просили.

Меркулов посмотрел на него, проверяя, насколько серьёзно сказано последнее.

– Дословно передавать?

– Нормальным людям не надо, они поймут обычный русский язык, – ответил Берия. – А если попадётся особенно непонятливый, можете передать дословно и сослаться на меня.

Он закрыл папку Штурмина, но не убрал её обратно в стопку, а положил справа, где держал документы, к которым собирался возвращаться в ближайшее время.

– Что касается самого Штурмина, пусть делает то, что делал. Тихонову не мешать. Генеральному штабу помогать по запросам. По новым техническим предложениям обеспечивать ускоренное прохождение через конструкторские бюро, заводы и институты, но никаких попыток заставить его выдавать идеи по графику. Это вам не фабрика с промфинпланом.

– А проверка происхождения знаний?

– Не думаю, что в этом есть смысл, – ответил Берия. – Что там проверять? Уже три раза всё вскопали до роддома. И много мы там поняли?

Меркулов хотел забрать всю пачку документов по Штурмину, но Берия придержал ладонью.

– Это оставьте. Я ещё раз прочитаю перед совещанием.

– Думаете, товарищ Сталин спросит?

– После сегодняшней ночи он спросит обо всём, – сказал Лаврентий Павлович. – И о том, как немцы дошли до Волынского, и кто делал им документы, и почему они были в нашей форме, и откуда получили транспорт. А когда закончит с этим, вполне может вспомнить, что старший лейтенант, который свинтил Скорцени, словно пьяного хулигана, заодно несколько часов назад успешно оперировал его раненого охранника, за которого не взялась врач с дипломом.

Меркулов уже поднялся, когда Берия снова открыл папку и нашёл старую аналитическую справку, где в числе возможных объяснений по‑прежнему значилась принадлежность Штурмина к иностранной разведывательной службе.

Он прочитал эту строку ещё раз и взял карандаш.

Зачёркивать не стал. В работе спецслужбы нельзя уничтожать версию только потому, что она перестала нравиться начальству. Вместо этого на полях появилась короткая пометка о том, что признаков деятельности в интересах иностранного государства не установлено, а имеющиеся результаты объективно усиливают боеспособность Красной армии и наносят значительный ущерб германским вооружённым силам и спецслужбам.

Берия перечитал написанное, поставил дату, прижал личную печать и вернул карандаш на стол.

– Вот теперь правильно, – сказал он.

– Что именно? – спросил задержавшийся у двери Меркулов.

– Постановка вопроса, – ответил Лаврентий Павлович. – Раньше мы пытались понять, почему такой человек вообще существует. Теперь сначала позаботимся, чтобы он продолжал существовать и работать. А почему – разберёмся, когда выиграем войну. А не разберёмся так и чёрт с ним.

Меркулов кивнул и вышел.

Берия проводил его взглядом, придвинул к себе предварительную сводку по Волынскому и начал читать с первой страницы, подчёркивая фамилии людей, через которых проходили документы и транспорт немецкой группы. Через несколько часов в Кремле предстоял совсем другой разговор, и там уже никого не будет интересовать, насколько красиво звучит слово «Робинзон». Там придётся выяснять, каким образом несколько десятков вооружённых немцев смогли гулять по советскому тылу в советской форме и почему для того, чтобы остановить их у дачи Сталина, снова понадобились люди Тихонова.

Казань 2026 год.