Богиня в фартуке (СИ) - Тё Илья - Страница 20

Все это происходило отнюдь не просто так. Вчера она сознательно отключила два из трёх своих «В», — точнее, дала себе слово не прибегать к ним, ограничившись исключительно Книгой. Последнее же, а точнее первое и самое важное «В» комического абсолюта — «Вечность» — она отключать не стала, однако подвергла некоторым... даже не ограничениям, а скажем так, своеобразной локализации. «Вечность» — то есть абсолютная неуязвимость, неуничтожимость, неподчинимость и вообще полная независимость от любых, даже самых фантастических внешних воздействий — считалась повсюду неотъемлемой частью тела Верховной Богини. Вот только тела у неё... не было.

В конечном счёте Лаана представляла собой бесконечную математическую точку. Ничто. В пространстве, во всяком случае, Богиня не занимала даже триллионной доли нанометра — если само понятие пространства вообще применимо к математической точке. Но это — в её обычном, скажем так, «штатном» или фундаментальном состоянии. Во всех иных обстоятельствах Лаана всё же «надевала» на себя плоть, распространяя на неё и это самое третье «В». Могла явить себя девушкой размером с галактику, с кожей, непробиваемой даже чёрной дырой, брошенной прямо в титанический глаз. Или, напротив, обернуться подобием цветочной феечки крылышками и ростиком в сантиметр — но столь же непрошибаемой даже баллистической ракетой. Конечно, Лаана могла и сейчас сделать то же самое со «скафандром из плоти», который она примерила здесь. Но это автоматически означало отсутствие необходимости спать и отсутствие возможности есть. Можно было, конечно, оставить нынешнее тело «обычным живым», но при этом неуязвимым, прикрыв подобием магического силового поля, срабатывающего исключительно при атаке. К примеру, заносишь в рот ложку малинового варенья — поля нет. Но стоит клинку или арбалетному болту злоумышленника приблизиться к эпидермису на расстояние миллиметра — поле немедленно возникает.

Такую же избирательную защиту можно было настроить на магию и яды. Перепить виски или вина, отравиться алкалоидами и мучиться от утреннего похмелья — пожалуйста. А вот испить из кубка смертельный яд или получить шприцем в плечо наркотик правды, подчиняющий волю, — увы, никак.

И, наконец, вечная молодость. Вполне можно было создать под такой защитной оболочкой тело по-настоящему живым, натуральным, способным испытывать голод и нуждаться во сне, но при этом не знающим ни старости, ни болезней. Это было возможно. Однако... всё это было скучно.

Поэтому Лаана, мысленно рубанув рукой, просто сузила третье «В» до размеров своей истинной божественной сущности. То есть уничтожить её микроскопическое «я», математическую точку, зафиксированную где-то в районе центра коры головного мозга этого «скафандра из плоти» — по-прежнему оставалось невозможным. Ни разрушить, ни поработить магией или телепатией — решительно ничего. Зато сама оболочка отныне стала совсем заурядной, уязвимой для болезней и старости, как у всех. При желании его можно было даже пронзить кинжалом или предать огню на костре. Космическому абсолюту, сжавшемуся до невидимой точки, это не нанесло бы ни малейшего вреда, разрушив лишь плоть.

Но зато! Зато отныне Лаана — кстати, впервые за три миллиарда лет, — по-настоящему стала шаблонным, ничтожным человеческим существом, каковым и являлась в те самые пресловутые «три миллиарда лет назад». Хандра, ангина, лень и похмелье — теперь она могла наслаждаться ими сполна! Так что беспокойство о том, что носительницу космического абсолюта за ночь до шагреневой кожи сожрёт мошкара, было вполне себе обоснованным.

Пока Богиня лежала и размышляла о соотношении Вечности и кровососущего гнуса, сквозь сонную истому протиснулась соблазнительная мысль: мгновенно себя подлечить. Или даже не подлечить, а расщепить на атомы эту биологическую оболочку и синтезировать её заново, чтобы была точь-в-точь как вчера, сразу после сотворения. Соответственно, юная особа, служившая ей вместилищем, не постарела бы на целые сутки, сияла бы свежестью, словно утренняя роса, и, что самое важное, имела бы абсолютно здоровую шею. Вот вам и парадокс: тело не вечно юное, вполне себе стареет, однако если раз в сутки воссоздавать его в состоянии «вчерашнего дня», то и в вечном омоложении вроде бы нет нужды — ведь плоть неизменно остаётся «вчерашней», а значит, по-вчерашнему молодой. Капля всемогущества, одно лишь мимолётное касание божественной воли, и...

Нет.

Синтезировать собственное тело заново каждое утро, используя Всемогущество вместо умывания и чистки зубов, вероятно, было бы удобно. Но, детка, не в этот раз. Раз уж решила, то решила. Живём обычной жизнью, бодрствуем, устаём, спим, причём засыпаем в доме, на мягкой перине, укрывшись стёганым одеялом! Поднявшись, Лаана сладко и с удовольствием потянулась — довольная собой и гордая проявленной силой воли — затем подошла к широкому окну и распахнула деревянные ставни. В лицо ударил свежий, слегка прохладный утренний воздух, в котором запах росы смешивался с ароматами луговых трав. Пшеничное поле за кривым плетнём встречало рассвет, переливаясь от густой изумрудной зелени до жидкого, мерцающего золота. Биологическая машина, этот хрупкий, мокрый и тёплый скафандр из плоти, функционировал безупречно.

Лаана не просто находилась в этом теле — она была им. Чувствовала, как в груди бьётся крошечное, такое человеческое, трепетное, но неутомимое сердце. Как расправляются лёгкие, жадно вбирая в себя наполненный ароматами мир, и как кожа — немыслимо тонкая грань между «я» и «не-я» — реагирует на каждое дуновение ветерка приятной и радостной дрожью. Для той, что привыкла ощущать кожей бескрайний вакуум ледяного космоса, чьи локоны шевелились лишь под потоками гравитационных приливов от чёрных дыр, поглощающих даже войды между галактиками, этот тихий внутренний шум звучал оглушительно и... прекрасно.

Богиня снова устроилась на широком подоконнике, — стола-то нет, — поджала под себя маленькие босые ножки, и «смагичила» себе завтрак.

Вечером, в суматохе переезда и обустройства, ей хотелось чего-то простого, грубого, почти первобытного — отсюда и появилась копчёная «рукодельная» колбаса с хлебом из дровяной печи. Но вот утро... Утро требовало совершенно иного. Утро требовало нежности, сложности и уюта. Лаана достала «Книгу Ромашек», уже привычно лежащую в переднем кармашке фартука, раскрыла её на третьей странице — сразу за нарисованным яблоком, — увеличила книгу до размеров огромного фолианта и произнесла на мёртвом языке, звучавшем таинственно, как шелест сухих листьев: «Дублируй!»

Перед ней прямо на огромных страницах книги материализовался широкий серебряный поднос, доверху уставленный пирожными.

Лаана немного подумав выбрала мильфей. Идеальный, хрустящий, почти воздушный мильфей из сотни золотистых слоёв.

«Книга ромашек. Сотри!» Поднос бесследно исчез, оставив в руке единственное пирожное. Лаана удерживая крохотный десерт двумя пальцами, перелистнула на страницу напитков и синтезировала ещё один поднос — на этот раз забрав с него чашку дымящегося чая с чабрецом. Затем стёрла и этот поднос, поставила чашку на подоконник, уселась рядом, уменьшила книгу, спрятала в карман и принялась наслаждаться утром.

Пожалуй, подумала она, процедура слишком уж сложная для приготовления завтрака. Вероятно, стоит всё же перенести самые любимые предметы на первые страницы, чтобы синтезировать их, не увеличивая талмуд в размерах. Допустим, извлекать один из подносов раз в неделю и планировать что именно хочется на неделю следующую. Немного занудно и предсказуемо, зато поутру манипуляции с завтраком станут куда проще. Да и пока она в одиночестве, дублировать и стирать предметы легко. А как быть, если в доме появятся гости? Заморачиваться с материализацией и дематериализацией всех этих подносов, ящиков и коробок станет весьма утомительно и опасно. Ну и опять же, тело у неё теперь обычное. А значит, если станет вот так беспечно объедаться пирожными по утрам, то разнесёт за месяц как бочку. А «Всемогущество» для сужения талии обещала к себе не применять. А значит утром — каша или яичница. Ну и, пожалуй, какая-то физическая нагрузка. Например, пойти в огород, поработать на свежем воздухе.