Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ) - Машуков Тимур - Страница 76

Я засмеялся – глухо, без сил.

– Надеюсь, что нет. Но дай мне… Ну, лет пять прийти в себя.

Болконская слабо толкнула меня в плечо, затем прижалась губами к тому же месту. Мы лежали так, может, минуту, может, час. Я ощущал на спине лёгкое жжение от царапин, каждую мышцу тела, приятную тяжесть усталости и абсолютную, оглушительную ясность в голове. Весь мир сузился до этой тёмной комнаты, до запаха нашей кожи, до её волос, рассыпанных по моей груди.

Осторожно, чтобы не потревожить её, я дотянулся до спинки кровати, стянул покрывало и накрыл нас. Она вздохнула и прижалась ближе.

– Я не ожидала, что это так, – прошептала она в темноту.

– А как ожидала?

– Не знаю. Более… прилично.

Мы снова засмеялись – тихо, счастливо. И в этом смехе было больше близости, чем во всей предыдущей ярости.

Я смотрел в потолок, где узоры из теней плясали в лунном свете, и думал о том, что артефакт погасил звуки наших криков. Но свет, этот ослепительный, опасный свет, что родился между нами, скрыть было невозможно. Он горел теперь в самой глубине меня, и я знал – он будет гореть всегда, освещая и выжигая всё на своём пути. И я, и она – мы оба уже не будем прежними. Дверь открылась. И закрыть её было нельзя.

Мы замолчали, вновь слушая тишину, но она после бури была обманчива. Она не была пустой – она была насыщена биением наших сердец, шелестом кожи по простыням, гулом в ушах, что остался после немых криков.

Я лежал на спине, чувствуя, как каждая мышца ноет приятной, тяжёлой усталостью, а на груди покоится её голова. Её дыхание было тёплым и ровным, пальцы бессознательно водили по моему ребру, будто запоминая рельеф.

Но покой был хрупким. Я чувствовал напряжение в её теле, не физическое, а то, что шло изнутри – вибрацию невысказанных мыслей.

– Ты думаешь слишком громко, – сказал я, не открывая глаз.

Мои пальцы запутались в её волосах, тёмных и пахнущих теперь мной, дымом камина и чем‑то неуловимо её собственным – полевыми травами и жаром кожи.

– Я думаю о том, что будет утром, – её голос прозвучал приглушённо, уткнувшись в мое тело.

– Утро далеко, – пробормотал я, переворачиваясь на бок, чтобы видеть её лицо. Лунный свет выхватывал из темноты влажный блеск её глаз, размытые губы, покрасневшие от поцелуев. – Сейчас есть только ночь. И мы в ней.

Я поцеловал её. Не со страстью первой вспышки, а медленно, глубоко, исследуя вкус – вкус нас обоих, смешанный, новый.

Она ответила с той же вдумчивой нежностью, но через мгновение её руки снова обвили мою шею, и в поцелуе зазвучал знакомый голод. Острая, сладкая дрожь пробежала по моему позвоночнику. Казалось, тело ещё не восстановилось, ещё отдаёт болью и наслаждением, но уже снова хочет её. Хочет с безумием, которое пугало.

– Снова? – спросила она, отрываясь на сантиметр, и в её шёпоте слышалось и изумление, и вызов.

– Ты не устала? – моя рука скользнула по её бедру, чувствуя под ладонью тонкую дрожь переутомлённых мышц.

– Устала, – призналась она честно. – Но я не хочу, чтобы это прекращалось. Боюсь, что если мы остановимся, то… Это окажется сном.

Её слова были искрой, упавшей в порох. Все сомнения, вся усталость сгорели в один миг. На этот раз не было спешки, не было робких исследований. Было знание – смутное, интуитивное, но уже своё. Я перекатил её на спину, оказавшись сверху, но не давил весом, а лишь касался, целуя уголки её губ, скулы, веки.

– Это не сон, Анна, – шептал я, перемещаясь к её уху, к чувствительной линии шеи. – Это слишком… реально, чтобы быть сном.

– Покажи мне ещё, – попросила она, и её руки потянулись ко мне, прижимая к себе.

На этот раз всё было иначе. Медленнее, глубже, осознаннее. Я учил её тело, а она учила моё. Каждым вздохом, каждым стоном, который, даже заглушённый артефактом, я чувствовал вибрацией в её горле. Я целовал места, которые заставляли её выгибаться: изгиб за ухом, внутреннюю сторону запястья, впадину под грудью. Она вздрагивала, когда мои губы касались чувствительных сосков, уже твёрдых и тёмных от предыдущей ласки, и тихо стонала, закусив губу.

– Не молчи, – прошептал я. – Я хочу слышать тебя. Я хочу чувствовать, как ты дрожишь от собственного голоса.

И она заговорила. Шёпотом, срывающимся на крик, когда я опустился ниже, целуя её живот, внутреннюю поверхность бёдер, открывая для себя самый сокровенный её вкус – солёный, пряный, бесконечно желанный.

Её пальцы вцепились в простыни, её ноги напряглись, а затем обвили мои плечи.

– Владимир, я не… это слишком… – она задыхалась, её живот подрагивал.

– Доверься мне, – я не отрывался от неё, и её протесты превратились в длинный, вибрирующий стон, когда она накрыла ладонью свой рот, а тело её выгнулось в немой, судорожной волне наслаждения. Я поднялся, целуя её дрожащие веки, солёные от слёз, и вошёл в неё снова, медленно, давая телу привыкнуть к новому ритму нашей близости.

Мы двигались спокойно, мягко, нежно, подобно текучей, медленной реке. Она смотрела мне в глаза, и в её взгляде не было уже ни страха, ни вызова. Было полное, абсолютное присутствие. Она была здесь. Со мной. В этой комнате, в этом моменте, вне времени и условностей. Её ладони лежали на моих щеках, большие пальцы проводили по моим скулам.

– Какая ты разная, – вырвалось у меня. – Днём – лед. Сейчас – пламя.

– Ты растопил лёд, – просто сказала она, и её внутренние мышцы сжались вокруг меня, выжидающе, ласково.

Этот новый темп был хуже безумия. Он не позволял забыться. Он заставлял чувствовать каждую микроскопическую часть процесса: трение, жар, влагу, пульсацию. Он растягивал каждое ощущение до болезненной остроты.

Я видел, как меняется её лицо – как оно смягчается, затем искажается судорогой надвигающегося пика, как губы размыкаются в беззвучном крике. И я уже не мог сдерживаться. Я обнял её, прижал к себе так сильно, как только мог, будто пытаясь впустить её внутрь себя, под кожу, к самому сердцу. И мы взорвались вместе – не яростно, а глубоко, бесконечно, волна за волной, вымывая из нас всё, кроме этого слитного, единого существа, которое мы создали на несколько мгновений.

Когда я смог снова дышать и открыл глаза, она смотрела на меня. Её глаза в полутьме казались огромными, совершенно чёрными.

– Это было… – она искала слово, но не могла подобрать нужного.

– Да, – кивнул я, потому что подходящих слов не было и у меня.

Я осторожно откатился на бок, но не отпустил её, притянув спиной к своему животу. Она прижалась, приняв позу эмбриона, а я обвил её руками, прикрыл подбородком её голову.

Мы лежали так, слушая, как в нас обоих утихает буря. Я чувствовал, как расслабляются её мышцы, дыхание становится глубоким и ровным. И сам начал погружаться в тяжёлую, тёплую дремоту. Мир сузился до этой кровати, до её тепла, до биения её сердца у меня под ладонью.

Хотелось бы, чтобы эта ночь не кончалась, но у нее были другие планы…

Глава 12  

Именно в этот момент покоя тело Анны снова напряглось. Остро, как струна.

– Что? – пробормотал я, ещё наполовину во сне.

– Время, – сказала она тихо, но твёрдо. – Уже светает.

Я приподнялся на локте, взглянул в окно. Действительно, чёрная бархатная тьма за стеклом сменилась густым индиго. По краю горизонта таяла тонкая полоска перламутра. Скоро рассвет. Скоро дом начнёт просыпаться. Слуги, бабушка… Моя семья.

Она уже сидела на краю кровати, её спина – бледная, узкая, испещрённая красными отметинами от моей щетины, от моих пальцев – была пряма и непоколебима. Она не оглядывалась.

– Анна…

– Молчи, Владимир. Пожалуйста, – голос девушки предательски дрогнул, но она моментально взяла его под контроль. – Ни слова!

Она встала и начала одеваться. Делала это быстро, эффективно, без намёка на кокетство или стыд. Смотрела на разбросанную одежду как на доспехи, которые нужно надеть перед битвой.