Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ) - Машуков Тимур - Страница 230

А потом – тишина.

Не та, когда закладывает уши от перепада давления. Не та, когда оглушает взрывной волной. Абсолютная. Ватная. Такая, в которой собственное сердце начинаешь слышать как барабанную дробь.

Я стою на полу. Босиком. Сапоги, китель, штаны – все осталось там, на площади. Здесь я в одном теле, и тело это какое‑то странное – легкое, почти невесомое, будто внутри вместо костей воздух. Шевелю пальцами. Шевелятся. Но без привычной инерции, без тяжести.

Помещение огромное.

Мой взгляд сначала цепляется за пол. Плиты из черного камня, отшлифованные до зеркального блеска. В них отражается то, что находится надо мной, – я сначала решил, что это небо. Черное небо с белыми звездами, неподвижными и крупными, как булыжники. Потом понимаю: потолок. Но потолок на высоте, которую даже трудно назвать высотой. Это скорее бесконечность, сведенная в купол пирамиды.

Стены уходят вверх, сужаясь. Сплошной камень без окон, без дверей, без каких‑либо признаков входа или выхода. И на стенах – письмена. Не иероглифы в том смысле, к которому привыкли ученые нашего мира. Это знаки, которые движутся. Едва заметно, как змеи под водой. Я не могу их прочитать, но почему‑то понимаю, что каждый из них значит. «Суд». «Весы». «Сердце». «Перо». «Истина». Слова складываются в предложения, а предложения – в истории, слишком большие для моего сознания.

В центре зала, прямо под тем местом, где сходились линии стен, стоит трон.

Оникс. Черный, с прожилками, которые вспыхивают золотом, когда я смотрю на них краем глаза, и гаснут, когда поворачиваю голову. Сам трон вырезан из одного куска – я не вижу стыков, швов, следов инструмента. Будто кто‑то взял кусок тьмы, сжал его в ладони, и он принял такую форму. Спинка высокая, с ушами, с плавными изгибами, напоминающими женскую фигуру или, наоборот, расправленные крылья. Подлокотники – две длинные кости, сложенные крест‑накрест. Я не знаю, чьи они. Не хочу знать.

На троне сидит главный по этому антуражу.

Я думал, что увижу монстра. Чудовище с голодными глазами и пастью, полной клыков. Потому что бог смерти, бог подземного мира, бог, который взвешивает сердца – ну какой у него может быть вид?

А он сидит и смотрит на меня, как старый учитель на провинившегося студента.

Тело человеческое. Идеальное – без лишних мышц, без жира, с длинными пальцами, которые сложены на колене. Кожа черная, как самая темная ночь, отливает теплым золотом в тех местах, куда падает свет от письмен на стенах. Широкие плечи, длинные руки. Ноги босые, ступни утопают в черном песке под троном, которого я раньше не замечал.

Но голова.

Голова шакала – того самого, который бегает по пустыням и разрывает могилы, если тела плохо закопаны. Но увеличенного до размера человеческой головы, с умными глазами и черепом, в котором чувствуется что‑то древнее, выточенное из времени. Шерсть короткая, черная, с седыми волосками на скулах. Уши торчат вверх и чуть назад, как локаторы. Нос широкий, влажно блестит, хотя влаги здесь нет.

Глаза – золотые, как слитки, которые хранят в казне императора. Вертикальные зрачки, как у кошки или у змеи, и они смотрят на меня. Смотрят уже долго.

Я не знаю, сколько времени прошло с того момента, как я очутился здесь. Может, минута. Может, день. Внутри этих глаз нет привычных эмоций – ни злобы, ни радости, ни усталости. Только спокойствие. Такое спокойствие бывает у людей, которые уже все видели, все потеряли и все нашли. И которым больше некуда спешить.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня.

Молчание затягивается.

Я должен бояться. Должен упасть на колени, ударить лбом в пол, просить пощады, объяснять, что я не нарочно, что я всего лишь человек, что у меня нет никакого права стоять перед богом и смотреть ему в глаза. Эти мысли сами собой рождаются у меня в голове, вызывая злобу.

Но я не боюсь.

Усталость перебивает страх. Тот самый выжигатель, который сожрал мою магию, но не сожрал меня. Щит, который я держал из последних сил, просто на голом упрямстве. Все это превратило страх в какую‑то далекую, ненужную эмоцию. Как пытаться бояться дождя, когда ты уже промок до нитки.

Вместо страха – любопытство. Дурацкое, человеческое. Я разглядываю его, как экспонат, который никогда не увидишь в музее, как существо, которого не должно существовать, но оно существует.

Он молчит, и я молчу.

Кто должен заговорить первым в такой ситуации? Я понятия не имею. Может, бог ждет, что я открою рот и начну торговаться или оправдываться. Может, он проверяет, насколько силен мой позвоночник, потому как давление от него идет сильное. Может, ему просто нравится смотреть, как живое существо парится в его владениях.

Проходит еще какое‑то время. Я перевожу взгляд на трон, на письмена, на песок, в котором утопают ступни Анубиса, на звезды в черном потолке. Пытаюсь понять, есть ли здесь воздух. Есть. Пахнет – пылью и чем‑то сладковатым, вроде ладана, но без дыма. И немного железом. Может, кровь. А может, просто старый камень.

Потом бог подземного мира делает выдох. Едва заметный, только плечи опускаются на миллиметр. И начинает говорить.

Голос у него не такой, как я ожидал. Не низкий, не гулкий, не как у диктора в древних фильмах. Обычный мужской голос, чуть хрипловатый, с легкой картавостью, которая появляется у людей, если они в детстве не выговаривали «р». Не божественная торжественность, не траурная интонация. Просто разговор.

– Тысячи лет, – говорит он, – я наблюдал за тем, как умирают люди. Поодиночке, толпами, целыми мирами. И каждую смерть я видел. Не пропускал ни одной. Это моя работа.

Я молчу. Он говорит не для того, чтобы я отвечал.

– И за тысячи лет, – продолжает Анубис, – я редко видел, чтобы кто‑то делал то, что сделал ты. Юный маг. Без артефактов. Без подготовки. Просто встал и накрыл тех, кто был рядом. Щит, который ты поставил, держался не на силе твоего дара. Твой дар сдох вместе с магией всех остальных. Он держался на том, что я называю «искра». Это когда существо отказывается умирать и отказывается дать умереть тем, кто за спиной. Такое бывает раз в несколько эпох. И почти всегда – это последнее действие умирающего.

Он делает паузу. Я все еще стою, не двигаясь. Босые ступни чувствуют холод песка.

– Но ты не умер, – добавляет Анубис. – Ты жив. Не знаю, чудо это или проклятие, но ты здесь. Не душой – тем, что между душой и телом. Эфемерная штука, ученые вашего мира называют ее «проводник». И пока ты здесь, я могу говорить с тобой как с равным. Не как с мертвым, не как с живым. Как с тем, кто сделал выбор.

Я открываю рот. Хочу сказать что‑то вроде «и что» или «вообще не удивил». Но он поднимает руку – длинные пальцы, золотой браслет на запястье с мелкими письменами.

– Не перебивай, – говорит без злобы. Просто как факт. – Времени у нас не так много, как хотелось бы. В той реальности прошла всего пара секунд. Твое тело стоит на площади, щит схлопнулся, дыма почти не осталось. Рядом с тобой – несколько выживших. Остальные, которых ты не накрыл…

Он замолкает. Смотрит мимо меня, в пространство, и там, в черной пустоте между колоннами, начинают появляться тени.

Я вижу их. Десятки. Сотни, быть может тысяча. Они парят в воздухе, полупрозрачные, бесформенные, но в каждой я угадываю знакомые черты – я их всех видел на плацу. Они не двигаются. Не говорят. Просто парят в ожидании чего‑то. Теней становится все больше, заполняют весь зал, и мне становится трудно дышать, хотя дышать здесь в принципе незачем.

– Они умерли, – говорит Анубис. – В тот самый момент, когда газ сожрал магию, а бомбы упали с неба. Ты спас тех, кто был за твоим щитом. Этих – не спас. Они в моем царстве. По закону, я должен отправить их на перерождение. Очистить память, разобрать на составляющие, разложить по новым телам. Таков порядок.

Он замолкает. Смотрит на меня.

– Но порядок можно нарушить, если есть кому за это заплатить.

– Заплатить чем? – спрашиваю я.

Голос хриплый, чужой. Откуда в этом «проводнике» берутся связки – не знаю. Но звук есть.