Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ) - Машуков Тимур - Страница 185

Глава 10  

500 лет назад  

Он был её братом. По матери, но какая, к чёрту, разница? Владимир. Вова, Вовчик. Для неё, для домашних – Вовка. Он был старше на год, и они сразу стали родными. Никогда не ругались, хотя, бывало, и спорили. Были лучшими друзьями. Именно он научил её плавать. Просто взял за руку, привёл в школьный бассейн, сказал: «Не боись, мелочь, я рядом». И она перестала бояться. Всего. Воды, высоты, темноты, будущего – всего, потому что он был рядом.

Он был студентом спортивного факультета. Рукопашный бой – его стихия. Тренеры прочили ему большое будущее и великолепную карьеру. Вовчик и сам в это верил, но не зазнавался. Он был крепкий, жилистый, без капли лишнего жира, с руками, которые могли и железо гнуть, и младшую сестру обнимать так осторожно, будто она хрустальная. Без вредных привычек – не курил, пил только по большим праздникам, и то умеренно, спать ложился в десять, вставал в шесть. Нина дразнила его «стариканом», а он только смеялся: «Стариканы – те, кто себя бережёт. А я ещё побоксирую».

На районе его знали и уважали. А те, кто торговал дрянью – ненавидели. Вова терпеть не мог барыг. Это началось ещё в школе, когда его одноклассника подсадили на соль, и парень за полгода сгнил заживо. Вова тогда ходил мрачный, злой, а потом просто взял за правило: если видит торгашей – гонит их. Не жалея, не разбирая, кто перед ним. Мог один пойти против троих, и всегда оставался победителем. Его кулаки помнили десятки встреч, и ни одной он не проиграл. На районе знали: улица Ленина, дом шесть – территория Вовы. Барыгам там делать нечего.

Но они не забывают. Они помнят обиды, выжидают, накапливают злобу. И выбирают момент, когда ты расслабишься. И они добились своего – отомстили.

Позже, в суде, будут говорить, что они ждали именно его. Знали про тренировки, про график, караулили. Но Нина знала правду – это была случайность. Просто они оказались там в то же время, что и он. Просто Вова не стал убегать. Он никогда не убегал.

Соседка из первого подъезда видела всё из окна. Она потом давала показания, голос дрожал, плакала. Рассказывала, как Владимир вышел, увидел этих. Она не слышала слов, но видела, как брат шагнул навстречу. Один против троих. Она кричала, но никто не вышел. Драка была быстрой – в тупике, который прекрасно просматривался с окон дома. У него была подготовка, он мог бы справиться, но один из них достал нож. Нож, который вошёл между рёбер, когда Вова уложил двоих. Он даже после этого дрался, истекая кровью. Соседка говорила: он не кричал, не звал на помощь. Он просто дрался, пока не упал.

«Скорая» приехала через двадцать минут. Врачи сказали: если бы на пятнадцать минут раньше – возможно, успели бы. Но не успели. Бывает.

Нина услышала вой сирены, выглянула в окно, и сердце предательски екнуло, ноги задрожали, будто почуяв беду…

Нет, она потом не плакала. Внутри что‑то оборвалось, и в ту пустоту начало наливаться тяжёлое, чёрное, вязкое. Она не могла дышать, но продолжала дышать. Не могла думать, но мысли бились, как птицы о стекло: как же так, он же был сильнее, он же будущий чемпион, он же не пил, не курил, он же занимался, он же всё делал правильно! А они – эти твари – просто вышли из подворотни и забрали его жизнь, потому что он посмел защищать свой район от их дряни.

Похороны были серыми, холодными. Шёл мелкий дождь, перемешанный с ветром. Вова лежал в гробу. Красивый – даже мёртвый, с закрытыми глазами и неестественно сложенными руками. Мать билась в истерике, отец держал её, и у него самого тряслись губы.

Нина стояла у гроба и смотрела. Ей казалось, что сейчас он откроет глаза, улыбнётся своей дурацкой улыбкой и скажет: «Чё вы скисли? Я ж живой, это просто розыгрыш». Но он не открыл.

Суд был через четыре месяца. Барыг нашли быстро – их сдал кто‑то из своих, испугался. Дело громкое, показательное. Прокурор говорил о жестокости, о том, что погиб перспективный спортсмен, гордость города и страны. Присяжные вынесли обвинительный вердикт. Двое получили по семнадцать лет строгого режима, третий – тот, с ножом, – двадцать два. Мать рыдала в зале, кричала: «Чтоб вы сгнили!»

Нина сидела рядом, смотрела на клетку, где стояли эти трое, и запоминала их лица. Чтобы никогда не забыть. Чтобы знать, кого ненавидеть.

Ей не стало легче. Ни капли. Они поедут в колонию, будут есть, спать, смотреть на небо, а Вовчик останется в земле. Его чемпионства не случится, у них не будет детей, ей больше не услышать его смеха. Два года учёбы в институте, бессонные ночи на тренировках, мечты о чемпионате мира – всё это просто стёрли в пыль в подворотне.

Москва после его смерти стала для неё чужим городом. Она училась на первом курсе МГИМО, где отец снимал для них с Вовчиком двухкомнатную квартиру, недалеко от его института. Теперь коридор встречал её его кроссовками, ванная – его зубной щёткой, кухня – его кружкой с надписью «Самый сильный». Она не могла там находиться. Не могла заставить себя выбросить его вещи, но и видеть их не могла.

Подруги звали гулять, однокурсники тащили на вечеринки, но ей всё это стало чужим. Смех, музыка, разговоры о пустяках – всё это казалось кощунством, пока Вовка лежит в земле.

Она забрала документы из университета, собрала чемодан, сунула туда его футболку, которая еще пахла им – потом и дешёвым порошком, – и уехала в Псков, домой.

Мать встретила на пороге, обняла, заплакала. Нина стояла, как столб, чувствуя, как слёзы матери пропитывают её кофту, и не могла выдавить из себя ни звука. Внутри была пустота. Не та, которая лечится временем, а та, которая зарастает чёрной, липкой коркой, не пропускающей ничего наружу.

Отец молчал, курил одну сигарету за другой, хотя бросил лет десять назад. Они обнялись втроём, и это объятие было не утешением, а просто констатацией – мы остались, мы ещё здесь.

Родители теперь изменились. Мать, всегда хлопотливая, с вечно горячими пирожками, теперь двигалась как сомнамбула, забывала выключить газ, могла смотреть в одну точку часами. Отец – высокий, сильный мужик, имевший большой бизнес – осунулся, под глазами залегли тени, и он перестал шутить, хотя раньше его прибаутками заслушивались соседи.

Они потеряли сына. И теперь смотрели на дочь, которая медленно превращалась в камень, и не знали, что делать.

– Ниночка, может, сходишь куда с девочками? – осторожно предлагала мать. – Твоя же Ленка звонила, звала в кафе.

– Нет, – отвечала Нина, не оборачиваясь.

– Может, в кино? Новый фильм…

– Не хочу.

Она замкнулась в себе, как улитка, которая втянула усики‑глазки и больше не собирается их показывать. Подруги из прошлой жизни, те, с кем она бегала на дискотеки и делилась секретами, стали чужими. Они звонили, писали, пытались вытащить её в свет, но натыкались на ледяное, вежливое «нет» и в конце концов отстали. Дворовые гулянки, посиделки на лавочке, чьи‑то дни рождения – всё это потеряло смысл. Смысл вообще исчез из её жизни, оставив только одну цель, сначала смутную, а потом всё более чёткую.

Она начала тренироваться. Не просто заниматься для общего развития, как делала раньше, а убивать себя физически. Отец устроил ей абонемент в старый зал на окраине, где пахло железом, потом и чужой злостью. Там не было фитнес‑бикини, розовых гантелей и мальчиков в белоснежном кимоно. Нет, там были мужики, которые качали силу для каких‑то своих, тёмных дел, били по грушам без перчаток и выходили на ринг, как на последний бой.

Там Нина быстро стала своей. Тренер, дядька с разбитым в хрящ носом, сначала косился, но потом, увидев, с каким остервенением она работает, только кивал: «Злость – хороший двигатель. Главное, чтобы она тебя не сожрала».

Она не боялась, что злость её сожрёт. Она сама хотела стать этой злостью. Днём изнурительные тренировки – спарринг, работа с мешками, отжимания на брусьях, бег в гору, пока мышцы не начинали отказывать. К вечеру она едва доползала до дома, но не спала – лежала, смотрела в потолок и ждала темноты.