Заложницы вождя - Баюканский Анатолий Борисович - Страница 66

— Не было там девки! — обрадованно встрепенулся «Бура». — И потом, мы с Борисом вообще за калитку не заходили, стояли на стреме, на улице.

— Все ясно. Ладно, подписывайтесь вот здесь и здесь. Только разборчиво. — Начальник подождал, пока парни расписались в бумагах, забрал их, хитровато сузил глаза. — Слышь, Мурашко, не знаю, как тебе, а мне, честно говоря, жаль этих хлопцев, разве они — война во всем виновата, оголодали и полезли в чужую хавиру.

— Вы, как в воду смотрите, товарищ начальник! — Захлопал рыжими ресницами Мурашко. — Ну, поставят хлопцев к «стенке», а какая польза выпадет стране? Вы меня извините, но… нельзя ли дело прикрыть?

— Ну, Мурашко, скажешь тоже! — притворно нахмурился начальник. — Наказание они, конечно, заслужили. А что, хлопцы, если мы вам и впрямь послабление сделаем, а? Нас под монастырь не подведете?

— Послабление? — насторожился Борис. — Какое же? — Он ждал от хитрых следователей какой-нибудь гадости, предчувствовал: они ведут свою партию, заранее отрепетированную.

— К примеру, отправим вас в Красную Армию, на фронт?

— На фронт? — Борис от неожиданности привскочил со стула. Не издевается ли над ними гражданин высокий начальник? Попасть в армию, на фронт — его самая заветная мечта. — Я бы пошел с полным удовольствием.

— Эх, где наша не пропадала! — махнул рукой «Бура». — И меня запишите, двину на войну, буду бить немецко-фашистских захватчиков. — Озорно, не таясь, подмигнул Борису.

— Значится, так, хлопцы, — начальник потеребил седой вихор, склонился над столом, — мы со следователем Мурашко, можно сказать, идем на должностное преступление ради спасения ваших заблудших душ, — перекинулся многозначительным взглядом с Мурашко, — завтра вас будут судить. Дело полностью закрыть мы не в силах, но… слово офицера, послезавтра вы уже будете в воинском эшелоне.

— Обманете ведь?

— Плохо о нас думаешь, гражданин Борис Банатурский!..

Оказалось, что следователи и впрямь их не обманули. Буквально на следующий день Банатурского и Старостина привели под конвоем в зал заседания трибунала. Борис думал, что суд — некое величественно-строгое здание с лепными украшениями и статуями бога справедливости, но… в пустом, не больно-то чистом помещении с зашторенными окнами, за столом, крытым красным сукном, восседали трое военных, все, как на подбор, очкастые и лысые. Воинских званий у членов трибунала снизу разглядеть было невозможно, да ребятам было не до званий. Привыкли не доверять судейским — наобещали с три короба, а что получишь — один Бог знает. Борис страшно волновался — многое в жизни перепробовал, под судом, к счастью, только не бывал, казалось, отныне будет на нем несмываемое пятно, однако процедура длилась не более пяти минут. Несколько кратких формальных вопросов, на которые можно было вообще не давать ответов. И вот уже зачитывается приговор. Длинное вступление, перечисление статей, наконец… Старостина Алексея Федоровича и Банатурского Бориса Семеновича приговорить к десяти годам лишения свободы. Однако, учитывая ходатайство коллективов и неких общественных органов, трибунал считает возможным отправить означенных лиц в ряды действующей армии, в состав штрафного батальона для искупления кровью вины перед народом и государством…

Ровно через неделю со станции «Новосибирск-товарный» отошел железнодорожный состав с боеприпасами. В хвосте поезда находились два «столыпинских» вагона с зарешеченными окнами. Едва переехали по мосту реку Обь, как новые попутчики Бориса и «Буры» с веселым гомоном принялись извлекать из объемистых «сидоров» водку, шматки сала, соленые огурцы, хлеб, лук, селедку. «Добровольцы» ехали на фронт из тюремных камер, но припасов у них было много, будто призывались в армию из отчих домов. И пошел пир горой по случаю освобождения. Подносили чарки и конвою. Пожилые солдаты из запаса от первача не отказывались. В вагоне стало жарко и весело. Завязались разговоры, все вертелось вокруг штрафбата:

— Братцы! Кажись, у штрафников такой закон: воюешь до первой крови. Ранение получил, из госпиталя вышел — в общий строй переводят.

— А будто бы, кто если во время атаки хоть на шажок отстал, того свои «пришивают»?

— В атаку идут — ура не кричат, страшно матерятся.

Вскоре началось невообразимое: кто-то диким голосом орал блатные песни, кто-то пьяно мычал, размазывая по лицу слезы. «Бура» сильно перепил и методично, будто маятник, бился головой о стену. Один из «блатарей» выхватил из тайника острую бритву и перекрестил ею живот. Конвой с трудом остановил хлеставшую кровь.

Борис смотрел на своих новых попутчиков с любопытством и без злобы. Был обмундирован и сыт. Позади — тысячи невообразимо страшных ночей и дней, впереди — неизвестность. Ему казалось, колеса вагонов, отстукивая ритм на стыках рельсов, выбивали одну и ту же фразу: «В штраф-бат еха-ли, в штраф-бат еха-ли фра-ера!» Он не заметил как задремал, а когда открыл глаза, то увидел, что солнце уже не било в зарешеченное окно, оно странным образом съежилось, округлилось и уместилось в ковше чугуновоза. Такое он уже где-то совсем недавно видел: по его жаркой поверхности чуть заметно перекатывались волнышки шлака. А на перилах, над доменным цехом, над кипящим ковшом с металлом, над смертельно уставшим от ужасов миром, над ослепшими от ненависти людьми, застыла на мгновение легконогая, девчонка. И он, Борис Банатурский, блокадник и «пособник врага», тянется, тянется к ней, губы его непроизвольно шепчут: «Их либе, Эльза! Их либе!»…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ИЗ АДА В РАЙ, И ОБРАТНО

Судьба — индейка, жизнь — копейка.

Ранним утром сражение в полосе нашей стрелковой дивизии вспыхнуло с новой силой, беспрестанно изрыгали огонь пушки всех калибров, прочерчивали дымное небо реактивные снаряды, волна за волной заходили на наши позиции бомбардировщики, а бронебойщики и артиллеристы потеряли счет фашистским танкам. Из-за плотной дымовой завесы поле плохо просматривалось. Горело все: металл, земля, люди.

Борис Банатурский хорошо слышал, как командир полка Макляр кричал по телефону:

— У меня тоже не прогулка по Ришельевской! Держись до конца! Ну, где я тебе возьму станковый пулемет на стык рот, где? Как это отойдете на вторые позиции? Под трибунал отдам! Ладно, уговорил, пошлю тебе в помощь «седого»! Прими, обласкай, это геройский парень! Все!

Макляр бросил трубку, поманил Бориса к себе.

— Выручай, друже! Бери моего ординарца «Буру», станковый пулемет. Спешно отправляйся во второй батальон, к капитану Обозову. Нужно поддержать их огоньком. И еще очень вас прошу, хлопцы, возвращайтесь живыми!

— Есть вернуться живыми! — Борис обрадованно вскинул руку к пилотке. Глупая душа пела от счастья. Он наконец-то стал нужен, его посылали в самое пекло на выручку. А «Бура», его давний друг, бывший блатарь, стоял рядом, все слышал. Не теряя времени, подвешивал на ремень гранаты…

Они добирались до комбатской землянки очень долго, ползли по-пластунски, двигались короткими перебежками. «Бура» катил пулемёт, Борис нес коробки с патронами. Наконец-то добрались до второго батальона. Капитан Обозов, хотя и носил кличку «Наполеон», внешне резко отличался от славного француза. Внешне был худ и высок, голова в бинтах, один погон оторван. Банатурский шагнул к нему, начал докладывать о прибытии, но Обозов, выкатив глаза, истерически заорал, обращаясь почему-то к «Буре»:

— Ты кого мне приволок, а? Балаклавская килька! Командир полка обещал боевого железного парня, по кличке «седой», а этот… сопля голландская, он же под ветром шатается, да его галс винным духом сразит наповал. Ты оставайся здесь, а ты… марш назад!

«Бура», не сдержав ехидной ухмылки, сказал: «Зря горячишься, капитан, «седой» — геройский малый.

Обозов хотел что-то возразить, но тут Борис спросил капитана:

— Где занимать оборону?

— Кру-гом! — теряя терпение, заорал Обозов.

— Послушайте, капитан, — Борис задохнулся от возмущения. — Меня направил сюда командир полка. Если он прикажет уйти, уйду.