Заложницы вождя - Баюканский Анатолий Борисович - Страница 6

Когда Бориска очнулся, в вагоне было совсем темно, в приоткрытую дверь задувал резкий ветер. Он осторожно ощупал себя с головы до ног — остро жгло под ребрами, болела грудь, нельзя было до нее дотронуться, горело ссадинами лицо. Бориска тихо застонал, и вновь сознание покинуло его. Пришел в себя от вкрадчивого шепота где-то совсем рядом:

— Санек, а Санек! Помочь бы «выковырянному» след. Негоже так-то. Аль мы не мужики?

— Отстань, Сергуня. Нас тогда прибьет «Топорик», как есть прибьет, — испуганно возражал невидимый Бориске человек. — Пошто лезть-то?

— А седой, молодец какой! Вожаку прямо в харю плюнул. Нет, ты, как знаешь, а я молчать боле не стану. Разобью вожаку морду, лешак меня задери.

Шепот вскоре утих, и к Бориске осторожно подполз кто-то из деревенских, лица в темноте было не разобрать. Склонился над ним, ладонью обтер кровь с лица, посидел рядышком, повздыхал, тихо спросил:

— Живой? Ну и ладно. Все, как на собаке, зарастет, — грубовато успокоил парня. — Где сильней болит-то?

— Воды бы! — с трудом разжимая разбитые губы, попросил Бориска.

Он был несказанно благодарен неожиданному участию, хотел в темноте нащупать руку, но не нашел, слезы тихо покатились по лицу, и было хорошо, что невидимый Сергуня их тоже не замечал.

— Сейчас принесу.

— Зарубит «Топорик», Серега, — предостерег невидимый Санек, — не вяжись ты с седым!

Однако смелый Борискин сострадалец не внял предостережениям, осторожно прошел по вагону, переступая через спящих, коим не нашлось места ни под нарами, ни на нарах, зачерпнул ковшик воды, вернулся к Бориске. Левой рукой приподнял его голову, ладони липли к окровавленным волосам, поднес ковшик к воспаленному рту «выковырянного». Зубы Бориски застучали о край ковша, вода полилась на подбородок, на грудь…

На следующее утро дележка хлеба повторилась. Уголовники, забрав себе половину паек, хохоча во все горло, сбросили, как и раньше хлеб, на «шап-шарап». Конечно, обессиленный Бориска на сей раз в борьбе не участвовал, лежал пластом, тяжело, с хрипом дышал. Часто ловил себя на одной и той же мысли: во время блокады хоть боли не было, а нынче все болело и ныло, жизнь тихо уходила из тела.

Расхватав оставшиеся пайки, размяв и размазав хлеб по грязному полу вагона, недовольные деревенские, матерясь чуть слышно, понуро разбрелись по своим углам…

НЕМЕЦКИЙ ДЕСАНТ

Начальник городского отдела НКВД был чрезвычайно грозен ликом — густые нависшие над глазами седые клочковатые брови вкупе со скуластым лицом придавали Иманту Ивановичу жестокий вид. Серые, со стальным отливом глаза даже на своих сотрудников смотрели так, словно пытались проникнуть в их тайные мысли. На левой руке начальника отсутствовала кисть, и короткий черный протез, казалось, постоянно кому-то угрожал.

В этот день Имант Иванович был не похож на самого себя. Обычно спокойный и уравновешенный, он то садился в кресло и раскачивался, как беззаботный ребенок, то прохаживался взад-вперед по скрипучим половицам. Порой он впадал в некую прострацию, когда, казалось, вообще не замечал никого из присутствующих.

Но, кто так думал, глубоко ошибался. Имант Иванович замечал все и вся, чутко улавливал не только реплики, но и любые движения сотрудников. Каким-то боковым зрением заметив, как сотрудники переглянулись, Имант Иванович вернулся к креслу и сказал ровным тоном:

— Сколько фашистской гадины мы уничтожили, а ее все не убавляется. Ладно бы — на фронте, нет, в глубоком тылу.

Сотрудники молчали. Они понимали: это прелюдия к конкретному разговору. И начальник продолжал:

— Итак, со взрывом во втором сборочном цехе комбината вопрос, надеюсь, ясен? Подозреваемых, а точнее говоря, виновных арестовать и дела передать в военный трибунал. Возражений не имеется?

Четверо молчаливых сотрудников согласно кивнули головой, сделав в блокнотах краткие записи. Всем давно обрыдло это запутанное дело — взорвался конвейер в сборочном цехе, сколько копали, сколько делали технических экспертиз, бесполезно. Признаться в бессилии было нельзя, и поэтому «пришили вину за взрыв группе саботажников».

— А теперь, верные мои друзья! — необычно приподнято заговорил Имант Иванович, встал, прошел на середину кабинета. — Должен сообщить вам приятную новость. На наши с вами плечи ложится благородная задача, можно без ошибки сказать, личное поручение великого нашего вождя Иосифа Вассарионовича. Я не оговорился. — Все сотрудники напряженно смотрели на своего начальника, невольно переводя взгляды на его черный протез, который будто ствол немецкого автомата-шмайсера, тупо уставился в их сторону. — Ну, кто из вас самый догадливый?

— Наверное, речь идет о новом виде оружия, о «седьмом объекте»! — спешно поправился молодой человек в гимнастерке без погон, на ней виднелась желтая нашивка за ранение.

— Берите выше, Комелев. — Имант Иванович обернулся к щуплому остроносому человеку, единственному, кто был в военной форме НКВД. — Капитан Кушак, доложите обстановку с «немецким десантом»! Да, отныне, будете в звании капитана внутренних войск.

— Слушаюсь! — Остроносый капитан встал, раскрыл папку, которую до этого держал на коленях. Сотрудники затаили дыхание. Впервые услышали они о таинственном немецком десанте в глубоком тыловом городе, эта новость на мгновение ошеломила всех, но по мере того, как капитан докладывал о «десанте», лица прояснились. Конечно, о недавнем прибытии ссыльных немецких женщин знали все в горотделе, но не сразу связали это с десантом.

— Итак, — завершил доклад капитан, — ссыльных разместили в бараках «А» и «В» на территории «Сиблага», обитатели этих бараков будут направлены на работу в цеха комбината.

— Точная цифра? Где будут использоваться? — спросил начальник горотдела, помечая что-то в блокноте.

— Всего в наличии пятьсот тридцать пособниц немецко-фашистских оккупантов! — звонко, с чувством исполненного долга, докладывал Кушак. — Руководство комбината намерено использовать всех на самых трудных горячих работах. Охрану ссыльных будут вести подразделения ВОХРА, люди мною отобраны лично. Вот, Имант Иванович, подробный рапорт начальника конвоя, который охранял немок в пути следования! — Капитан подал Иманту Ивановичу три листа, подколотых скрепками.

— Садись, капитан! — дружески приказал начальник. Это обращение на «ты» вновь удивило сотрудников.

Имант Иванович прошел к окну, оттуда к двери, заложив руки за спину, будто раздумывал о чем-то весьма серьезном. Сотрудники терпеливо ждали. Начальник пользовался большим авторитетом. В послереволюционные годы он был в личной охране Ленина и очень этим гордился. За двадцать лет сумел вырасти от рядового до полковника НКВД.

Сотрудники только что вернулись со сборного пункта, куда доставляли задержанных во время облавы, очень устали, надеялись, что после сообщения о «немецком десанте» начальник распустит всех по домам, день-то был воскресным.

— С сегодняшнего дня вы, четверо, занимаетесь немками, только немками, — жестко проговорил Имант Иванович. — Пустозеров, вы обеспечиваете строгую сохранность военной тайны в цехе, где они будут работать. Герасимчук, отвечаете за продвижение почты, ни одной весточки с оборонного комбината не должно уйти. Савельев!

— Слушаю! — Вскочил молодой сотрудник с нашивкой за ранение.

— Для вас есть особое задание. Получите его у подполковника Хайдарова. Детали обговорим отдельно с каждым из вас. Капитан Кушак займется внедрением двух наших агентов в число охранников, пусть смотрят за этой разношерстной ВОХРой. Чем черт не шутит, когда бог спит. У меня все. Спасибо, товарищи! Я вас больше не задерживаю.

Сотрудники встали, задвигали стульями, направились к выходу. У самых дверей их остановил голос начальника горотдела:

— Капитан Кушак! Прошу остаться!

Когда шаги в коридоре стихли, Имант Иванович прошел к сейфу, достал папку, положил ее перед собой, пригласил капитана подсесть ближе. Помолчал, перебирая какие-то клочки бумаг, затем поднял свои жесткие глаза на Кушака, от взгляда начальника капитану стало неуютно, и он мысленно стал вспоминать доклад, ища промашку. Никак не мог привыкнуть к начальственному взгляду, хотя работали вместе они давно и успешно.