Заложницы вождя - Баюканский Анатолий Борисович - Страница 37

— У тебя голова набита глупостями! — он нашел ее податливую руку, притянул к своим губам, осторожно притронулся к ней. — Я не позволю обижать тебя, помогу выжить, дождаться победы. О, какая светлая жизнь наступит тогда! — Борис замолчал, внутренне вновь ужасаясь своим словам: «Трепач! Чем ты сможешь помочь ссыльной? Убежишь с ней из Сибири? Куда? На какие шиши? Ежели нет денег, то не велика беда, на них не больно-то чего купишь, а вот документы где взять? Без «корочек» нынче и ста метров не пройдешь — всюду военные патрули, на каждом углу. Хорошо хоть Эльза не знает, что в округе день и ночь проходят облавы, забирают каждого, у кого нет при себе «палочки-выручалочки» — заводского пропуска, даже паспорта не выручают». Помнишь, ты заикнулась о таинственных шпионах «ниндзю»? — Борис попытался переменить тему разговора. — Откуда они взялись?

— Спасибо тебе, Борис! Ты отогрел меня! — с щемящим чувством сказала Эльза, не приняв новую тему. И вдруг она притянула к себе лицо парня и сама поцеловала Бориса в губы.

— За что ты меня благодаришь? — Борис был оглушен счастьем, едва шевелил губами. Господи! Она поцеловала меня, а я…колебался, как флюгер, готов был прогнать девчонку, накричать, оскорбить.

— За доброе сочувствие. Отец, помню, всегда наставлял меня: «Желание помочь ближнему, — говорил он, — иногда бывает дороже самой помощи». Ой, смотри-ка, картошка подгорает.

Борис встал, пошатываясь, подошел к отверстию печи, поискал глазами железный прут, с помощью которого они всегда вытягивали. И вдруг от сильного удара опрокинулся навзничь. Услышав сдавленный крик Эльзы, Борис с трудом приподнялся, выплюнул кровь. В проеме двери увидел две быстро удаляющиеся фигуры в черных зековских фуфайках. Ни противня, ни испеченной картошки уже не было…

«СКОЛЬКО ВРАГОВ, СКОЛЬКО ВРАГОВ!»

Кремль был погружен в темноту. Светились только окна на третьем этаже, где находился рабочий кабинет «Отца всех народов», которого с недавних пор стали именовать по-новому: «Верховный Главнокомандующий». Здесь существовало незыблемое правило: пока Хозяин бодрствует, никому не было позволено оставлять служебные кабинеты. Сталин в этот поздний вечер тщательно изучал докладную записку Главного управления лагерей Советского Союза. Он специально затребовал эти сведения, готовясь к введению очередного новшества, которое, по его мнению, должно было еще больше напугать врагов, задумано это было им давным-давно — издать указ о введении смертной казни через повешение, заодно вновь открыть во всей полноте такое понятие, как «каторга». Почему-то слово «каторга» радовало слух, щекотало нервы. Сам бывал на каторге, знает, что там погорше тюрьмы.

Набросав схему будущего указа, Сталин налил в хрустальный бокал «боржоми», но пить не стал, внезапная мысль посетила его: обычно на каторгу ссылали после отбытия срока в тюрьме, а тут…можно сразу ссылать неугодных, как это он сделал с чеченцами, калмыками, крымскими татарами, с немцами Поволжья. Отныне под его твердой рукой не только многомиллионная армия, воющая с гитлеровцами, но и многомиллионная держава «Гулаг».

Снова стал перечитывать докладную. «Спасские лагеря», «Экибастуз», «Дальстрой», «Севлаг», «Степлаг», «Сиблаг», всех не перечтешь. Потер ладони, сказал сам себе: «Чехов, кажется, писал, что на сахалинской каторге отбывали наказание 5905 арестантов, а у нас только на Колыме в несколько десятков раз больше. Сколько врагов! Сколько врагов!»

Осторожно в кабинет вошел его давний помощник Поскребышев. Он, как домашний пес, загодя чувствовал, когда нужен Хозяину. Встал в выжидательной позе за спиной.

— Товарищ Поскребышев, не дыши в затылок, сядь, и папку положи.

— Спасибо, Иосиф Виссарионович!

— Помнишь мои слова, сказанные давным-давно: «Сделаем из Сибири каторжной, кандальной, Сибирь советскую, социалистическую»?

— У меня, товарищ Сталин, хорошая память.

— Жизнь, понимаешь, товарищ Поскребышев, вносит свои коррективы. Пришлось теперь из Сибири социалистической делать снова Сибирь каторжную, ряды врагов множатся. Ну, что там срочного?

— Дополнение пришло к докладной о Гулаге, — Поскребышев осторожно протянул Сталину лист с штампиком «совершенно секретно», — о ЧП на Воркутинской шахте N 2.

— Читай!

— Группа заключенных женского лагпункта легла на рельсы под состав с рудой. Погибло 26 человек.

— Выбрали смерть, лишь бы не помогать стране в трудный час! — Сталин швырнул лист в сторону, взял еще одно последнее донесение. Прочел вслух: «Три комсомолки-доброволки, летчицы легкой бомбардировочной авиации, не выполнили боевого задания, сбросили бомбы в открытом поле, мол, пожалели мирных жителей. По-жа-лели! Солдат не должен иметь жалости к врагам, не должен!»

— Они просят отправить их на фронт для искупления вины, — осторожно вставил Поскребышев.

— А почему раньше жопой думали? — вскипел Сталин. — Натворят, а потом каются. Сколько им дали?

— По десять лет.

— Запиши: следует совершить пересуд. Предатели и трусы должны получить на полную катушку, по двадцать пять лет. — Поднял желтые глаза на помощника.

— Владимир Ильич еще в 1918 году требовал наказывать судей за слишком мягкие приговоры, — вовремя поддакнул Поскребышев, глянул на Сталина.

— Вот мы и продолжаем линию Ильича, — миролюбиво проговорил Сталин, — соедини-ка меня с Лаврентием.

Через пару секунд Сталин уже говорил с Берия.

— Я смотрел сводку по Сиблагу, там вполне хватает рабочих рук. Тебе это ни о чем не говорит? Зачем нам в Новосибирске «немецкий десант»? — рубанул воздух ребром ладони, явно досадуя на недогадливого наркома. — Миндальничаете с немками, потакаете врагам советской власти? Пошли толкового генерала с особыми полномочиями в Сибирь, пусть вплотную займется этой так называемой «трудармией», она для фронта ни богу свечка, ни черту кочерга.

— У меня хорошая новость из Колымских лагерей, — начал было Берия, но Сталин уже положил трубку…

«ВРЕДИТЕЛЕЙ — ЛИКВИДИРОВАТЬ!»

— Разрешите войти! — Капитан Кушак не расслышал ответа начальника горотдела, но шагнул за порог кабинета, ибо знал, что его здесь ждали. Наметанным глазом определил, что Имант Иванович в кабинете не один. Сразу приметил в затаенном углу человека в штатском.

— Проходите, капитан! Садитесь! Сюда, ближе к столу! — Имант Иванович был сегодня удивительно мягок и даже непривычно ласков. Таким Кушак начальника не видел еще никогда. Даже седые брови начальника не стояли торчком, как обычно, а были тщательно подстрижены и приглажены.

Капитан сел на указанный стул, спиной чувствуя холодный взгляд незнакомца.

— Ну, капитан, рассказывай, как подвигаются дела в зоне? — Имант Иванович, по обыкновению, встал, прошелся по мягкой ворсистой дорожке, затем о чем-то пошушукался с незнакомцем и поторопил Кушака.

— Говори, я внимательно слушаю. Ах, да! Понимаю. Товарища можешь не стесняться.

— Начну с того, — Кушак невольно встал, чувствовал: незнакомец, конечно, большая шишка, — что мною уже завербованы три женщины-ссыльные разного уровня, разных социальных слоев.

— Сядь, пожалуйста, не стоит маячить перед глазами, мы не на строевом плацу! — ворчливо проговорил Имант Иванович, положил перед собой красную папку. Всем сотрудникам было известно: если появилась на столе знакомая папка, готовься к разносу.

— С помощью новых агентов, — продолжал капитан, думая о том, что может означать сей условный сигнал бедствия, — я теперь имею полную информацию о том, что происходит в среде ссыльных, как в бараке, так и на рабочих местах.

— И что же там происходит интересного? — Имант Иванович подвигал красной папкой, чем еще больше насторожил Кушака. — Знаете, капитан, когда я по молодости охранял вождя революции вместе с другими латышскими стрелками, нас опекал Феликс Эдмундович. Он учил говорить четко, без предисловий, оперировать только цифрами и фактами, итогами наблюдений и кратко высказывать предложения.