Заложницы вождя - Баюканский Анатолий Борисович - Страница 23

Oднажды, перед самым отбоем, после того, как капитан Кушак обошел свое беспокойное хозяйство, толстая Маргарита — бывшая работница сельпо, подняла истошный вопль. В который раз, перерывая собственную постель, причитала в голос:

— О, мой бог! Все это проклятая деревенщина! Последний кусок утащили! Чтоб руки у вас поотсыхали! Клянусь всеми святыми, я так его берегла! — Маргарита со злостью отшвырнула подушку, набитую жесткой соломой, и, как была в одной ночной рубашке, заношенной до черноты, так и соскочила с нар. Не найдя сочувствия у соседок, кинулась объяснять обиду дежурному вохровцу. Слушая Маргариту, мужик ехидно улыбался в прикуренные усы и, будто желая остудить женщину, невзначай пытался провести ладонью по вздыбленной женской груди.

Эльза не узнала обычно смиренную Маргариту. Глаза ее были мокры от слез, полные руки потерянно повисли вдоль туловища. Вскинув нечесаную голову, Маргарита погрозила кулаком в пространство:

— Я буду жаловаться! Ворье несчастное! Отдайте мое мыло, отдайте по-доброму!

Капитан Кушак, заслышав истошные вопли за стеной, буквально ворвался в барак, на ходу застегивая гимнастерку. Всем своим видом показывал, что готов к любым провокациям и намерен тотчас ликвидировать опасность. Увидев полуодетую Маргариту, топнул ногой, приказал женщине немедленно замолчать.

— По какому поводу шум?

— Гражданин начальник, я вам все сейчас объясню! — заторопилась Маргарита, никак не могла попасть ногой в башмаки.

— Идите за мной! — приказал капитан и, не оглядываясь, направился к выходу.

— Извините, я оденусь.

— Все строите из себя фрау! — с открытой ненавистью проговорил капитан. — Все вам неймется, сидели бы тихо, как мыши в норе, нет, бунтуете! Я вам покажу! — погрозил сухим кулачком в сторону нар, подождал в дверях, когда Маргарита накинет на плечи вязаную поддевку и кофту.

Никогда еще ссыльные женщины, оказавшиеся поблизости, не замечали в глазах начальника зоны такой неприкрытой ненависти, его маленькие, неопределенного цвета глазки, казалось, прожигали всех, кто попадался в поле зрения. Тонкие губы нервно подрагивали, будто он пытался удержать гневные слова, которые рвались из груди. Анна отвернулась, не в силах вынести его взгляда. К ненависти женщины привыкали с трудом. Не только капитан Кушак, случайные встречные при слове «немки» делались откровенно враждебными. Даже когда колонну вели молоденькие солдаты, опасливо отодвигались от женщин, а на одной маленькой станции, это было еще в пути, толпа беженцев, самых несчастных людей на свете, и те, узнав, что везут в Сибирь немецких женщин, начала потрясать кулаками. Однако ненавидеть столь люто, как начальник режимной зоны, пожалуй, не умел никто.

— Я готова, гражданин начальник! — пролепетала Маргарита.

— Тогда — вперед! — скомандовал капитан. Ударом ноги распахнул дверь, провел Маргариту мимо вохровца, дремавшего в коридоре. Здесь было полутемно, тускло светила крохотная лампочка, туго забранная проволочной сеткой. Стоять! — рявкнул Кушак. — Лицом к стене! — Команды капитана походили сегодня на собачий рык. И Маргарита мысленно прокляла себя: «Зачем подняла бучу из-за проклятого куска мыла?» Однако было уже поздно сожалеть о случившемся.

Капитан отворил дверь своей комнатушки, служившей ему жильем и кабинетом, пропустил Маргариту вперед, указал на колченогий стул возле стола. Постарался успокоить себя: не стоило срывать злость из-за того, что агент Цецилия нашла способ «капнуть» начальству, мол, ваш товарищ долго раскачивается. В среде ссыльных процветают антисоветские разговоры, не исключена возможность диверсий в цехах, а он… Садись и рассказывай!

— Да мне не о чем вам рассказывать, — замялась женщина, робея перед начальником зоны, пред которым впервые осталась наедине. — Вы простите меня, пожалуйста, я погорячилась.

— Выкладывай! — Капитан стоял над ней, маленький, взъерошенный, с перекошенным от злобы лицом, с кулаками. Маргарита втянула голову в плечи, ожидая удара. Наконец, собрав последние силы, торопливо заговорила:

— У меня в наволочке, гражданин начальник, хранился кусочек немецкого туалетного мыла, очень душистого. Я его еще в Энгельсе купила, перед войной, мыло не простое, хвойное. Понимаете, у меня кожа… Ой, о чем это я? Теперь в бараке… нет, нет, просто мыло могло бы пригодиться в случае появления вшей, ведь у некоторых женщин… — оглянулась на дверь, — уже появились эти ужасные насекомые, а я их страшно боюсь. Извините, гражданин начальник, за натурализм.

— Да ты сама жирная вошь! — вскипел капитан, бешено раздувая ноздри. — Тебя послушать, так у нас в бараках процветает антисанитария. Забыла, что не в фатер-матер находишься, а в ссылке. А в КПЗ не перевести на недельку? Здесь вы рубашечки ночные носите, мыльце туалетное ищете, ишь, какие фрау-мадам! — Капитан забегал по комнатушке, истерично кривясь, казалось, еще мгновение и он, бедолага, рухнет на пол и станет корчиться, будто эпилептик. Неожиданно Кушак приостановился возле Маргариты и без размаха, мастерски ударил женщину по щеке. — Вот тебе мыльце! Это за один кусок, могу и за второй отплатить. Мыльце, видите ли, пропало, а у нас, у советских людей, тысячи городов, по вашей милости, лежат в развалинах, миллионы обездоленных бродят по стране в поисках прибежища! Да я ваше фашистское отродье своей рукой бы всех перестрелял, как бешеных собак! — рывком открыл ящик стола, выхватил револьвер. К счастью, револьвер был в кобуре и шнурок зацепился за что-то, и этого мгновенья капитану хватило, чтобы опомниться, придти в себя. — Он сплюнул на чистый пол, растер плевок сапогом. Почувствовал, что переигрывает, сбавил тон. — Твое счастье, толстуха, что ты мне нужна будешь, пристрелил бы, как при попытке к бегству из зоны и списал дело в архив. За вас какой ответ?

— Я понимаю ваш гнев, — робко пролепетала Маргарита, — но я ведь совсем не виновата, я честно трудилась, все пять моих поколений на совесть трудились в России.

— Как засажу в мокрый карцер суток на пять, на голую воду, — уже спокойно проговорил капитан, — узнаешь сразу, кто прав, кто виноват. Уверен, все твои поколения только и делали, что вредили России.

— Можете арестовать меня, но говорить так о моих предках оскорбительно, — выдавила из себя Маргарита и удивилась собственной смелости, — мой дед почетную грамоту имеет, он у промышленника Золотушинского в Мариуполе «козла» выпустил из домны, он еще… Вы не имеете права, — повторила Маргарита, на всякий случай искоса поглядывая на дверь.

— У меня свое, кушаковское право! — буркнул капитан, сунул в ящик стола револьвер, тяжело сел, обхватил голый череп обеими руками. — Ничего, придет время и вы, фрицевы дети, узнаете такое, после чего вам небо с овчинку покажется. А пока… — Капитан прошел к умывальнику, вывернул из мокрой мыльницы кусок черного хозяйственного, дурно пахнущего мыла, сунул его в руку Маргариты. — Бери, отмывай телеса, чтоб не завелось вредных насекомых. Не заставляй меня повторять приказ, я этого не люблю. Давно хотел с тобой, Маргарита, потолковать по душам. Знаешь, в России есть умная поговорка: «Долг платежом красен». Но для начала расскажи коротко о себе, о своих поколениях, о деде и бабе, мы все о тебе знаем, хотим проверить, правду ли говоришь.

— Право, я даже не знаю… замялась Маргарита, ей было невдомек, зачем ее исповедь понадобилась капитану. — Предок наш вроде был в Россию царем Алексеем приглашен, а потом…

— Царей давай забудем. При советской власти их уже не было. Выходит, дед доменщиком служил?

— А отец мясником.

— В воскресенье напишешь собственноручно автобиографию, тихо передашь мне. А пока… нам нужна твоя помощь.

— Вы смеетесь, гражданин начальник, — нервно хохотнула Маргарита. Господи! Да что она может? Всю сознательную жизнь работала в мясной лавке, в селе, безошибочно научилась с помощью отца определять у мясной туши огузки, челышки, соколки, голяшки да зарезы, еще могла отлично готовить бифштекс по-гамбургски, преданно любила мужа, по воскресеньям ходила в кирху. Вот, пожалуй, и все ее способности. Простите, гражданин начальник, я глупая женщина, газет не читаю, муж, помню, постоянно «пилил» меня за политическую отсталость.