Заложницы вождя - Баюканский Анатолий Борисович - Страница 15

— Душу выну за одну ночку!

— Молчать, сукины дети! — рявкнул на мужиков конвоир.

Эльза осторожно обернулась. Она была пониже соседок, и конвойные ее не могли заметить. Оказывается, по той же дороге, что и они, трусцой двигалась ходко и весело еще одна мужская колонна. Видимо, это были заключенные, потому что с двух сторон их окружал более плотный конвой, да еще шли проводники с немецкими овчарками, собаки так и рвались с поводков. Еще Эльза разглядела у заключенных на фуфайках белые квадратики.

— Кого там ведут? — прошептала длинноногая Анна, легонько тронула девушку за локоть. После потери матери Эльзы она постоянно находилась с девушкой рядом.

— Обернись, не бойся! — тихо сказала Эльза. — За нами никто не смотрит.

— Чо, баб что ли не видели? Пшел живей! — ревели конвоиры. — Счас собак спустим!

После прохода колонны заключенных ссыльные еще с полчаса мерзли у ворот. Прошла еше одна большая группа странно одетых пожилых людей. На их головах в лютый мороз, словно в насмешку над здравым смыслом, красовались тюбетейки, у некоторых поверх тюбетеек громоздилось нечто невообразимое — сооружения из тряпок и грязных полотенец. Экзотичным и жутким была верхняя одежда — стеганые длинные халаты, какие Эльза видела в Средней Азии, когда перед войной она с отцом ездила в гости к знакомым. Халаты, видимо, были «утеплены» одеялами. Этих среднеазиатов не конвоировали, только впереди и позади колонны шли два вохровца.

— Узбеки или казахи, — шепнула подруге Эльза, — взгляни, как они легко одеты.

— Неужели тоже — выгнанцы? — удивилась Анна. — Эти- то чем провинились? Может быть… Она поперхнулась, увидев низкорослого капитана Кушака в неизменной фуражке с наушниками и вальяжного мужчину в длинном тулупе, с суковатой палкой в руке.

— Вот он, мой спецконтингент! — Начальник режимной зоны почему-то ткнул пальцем в сторону Эльзы и Анны. — А ну, слушай мою команду. Всем повернуться лицом к прожектору! Старший вахтер, в чье распоряжение вы поступаете в цехе, желает убедиться, что вы настоящие немецкие бабы, а не фашистский десант в юбках.

— Это верно! — засмеялся старший вохровец. — Первый раз немецкую наживу вижу в натуре. — Он, похохатывая в висячие казацкие усы, пошел вдоль строя, без стеснения рассматривал лица съежившихся от холода женщин, заглядывал в рот, брал за руки, щупал груди, подсвечивая себе фонарем, хотя на дворе уже стало светло. Наконец толстяк утомленно вздохнул. — Н-да, мать-честная, много я тут всяких-яких в Сибири видывал, а фрицеву родню не доводилось. Что ж, гутен морген! Добро пожаловать! — Голос у старшего вохровца был противный, скрипучий, будто по засохшей от жары дороге катила несмазанная телега. — Эй, фрау! Как тебе матушка-Сибирь? — Схватил Анну за рукав, она резко отдернула руку. — Ишь ты, немчура, а с характером. Ничо, в горячем цехе окалину с вас живо собьют. — Обернулся к капитану Кушаку. — А бабенки-то, капитан, так себе, третий сорт. — Плотоядно улыбнулся и крикнул. — Эй, Матрена! Пропускай в цех немецко-фашистских захватчиков!

Старший вохровец, а за ним и капитан звонко рассмеялись. Ворота отворились, и женщин повели в цех, где, вероятно, им предстояло трудиться до конца жизни, ибо никто их не судил, не допрашивал, сроков ссылки не определял. Они становились пожизненными заложниками. Вчера вечером бойкая ссыльная Цецилия шепнула Анне и Эльзе, мол, их специально размещают на военных объектах, чтобы, как щитом, закрыться от возможной бомбежки дальних бомбардировщиков фашистов. Эльза вчера же поинтересовалась у всезнающей Цецилии: «Почему их водят под стражей, держат под замками? Неужто опасаются, что мы сбежим? А куда можно убежать без документов?» В ответ на это Цецилия странно улыбнулась и ответила вопросом на вопрос: «А если достанем документы?»

Эльза вспомнила о вчерашнем разговоре, и ей стало страшно за Цецилию. Капитан Кушак два дня назад проводил в бараке политинформацию. Он прямо намекнул, что сбежать отсюда невозможно. Легче было уйти из-под стражи с острова Сахалин в царское время, чем выйти за пределы станции Щекино. Каждые два часа, по словам капитана, на станции проходят облавы, любого может остановить военный патруль и потребовать документы. Все пригородные поезда тут «прочесывают» наряды милиции и органов…

Анна вслед за Эльзой с величайшей опаской шагнула в черный зев цехового пролета, который разом поглотил, наверное, половину колонны. Она невольно зажмурилась. Из четырех стоящих в ряду прессов вырывались языки пламени, косо стелились по-над землей. Черный дым, сквозь который смутно просматривались снующие взад-вперед фигурки людей в черных робах, густо обволакивал очертания громадных прессов и печей. Гарь, густая копоть буквально окутывали пролеты, оседали на лицах, на стальных поручнях, лестничных маршах, затрудняли дыхание. Эльза машинально тронула указательным пальцем перила, и палец стал густо-черным. Кто-то всхлипнул за спиной девушки, кто-то принялся творить молитву, кто-то заплакал в голос. Анна, всегда веселая, невозмутимая Анна, прижалась к Эльзе и прошептала:

— О, Майн Готт!

Страшный грохот, а за ним вспыхнувшее яркое пламя, заставили женщин испуганно вздрогнуть, теснее прижаться друг к другу. Затем, из-под ближайшего пресса взметнулись мириады искр, вспыхнул яркий огонь, пролет заволокло дымом. Ссыльные стояли будто завороженные. Тяжелый пресс вторично ударил по ярко-малиновой заготовке раскаленного металла, сплющил ее, как картонную коробку. Прошло всего лишь мгновение, и мимо ссыльных проплыла болванка будущего снаряда, обдав их жаром.

— К стене! Всем держаться ближе к стене! — Капитан Кушак — маленький, яростный, забегал перед изумленными женщинами, размахивал руками. — Не путайтесь под ногами! Да и вверх чаще поглядывайте, опасайтесь магнитных кранов. Сорвется с крюка болванка и… мне же потом за вас отвечать! — Капитан, погрозив кому-то кулаком, убежал в конторку мастера, предварительно наказав старшине конвоя «не церемониться» с немками в случае малейшего неповиновения.

— Маргарита, милая, у тебя, кажется, во фляжке оставалось немного воды? — обернулась к соседке Анна. Несколько минут назад она дрожала от холода, а в цехе у нее сразу пересохло в горле.

— Ты же первая смеялась над моими странностями, — мстительно выговорила подруге толстая Маргарита. — Куда, мол, дура, волжскую воду везешь? А теперь просишь. Ни глотка не дам. — Маргарита судорожными движениями вывинтила крышку и выплеснула остатки воды прямо на земляной пол.

— Скотина! — не сдержалась Анна. Ей вдруг нестерпимо захотелось ударить толстую Маргариту, но удержала себя. — О, Господь милосердный! — взмолилась Анна. — Прости нас. От здешнего ужаса все мы, видно, потеряли рассудок. Не после смерти, при жизни угодили в ад кромешный, в преисподнюю. За что такая кара? Вся моя семья была примерной и доброй, все ходили в кирху.

— Как ты не понимаешь, — Цецилия оказалась тут как тут, — большевики хотят отыграться на нас за успехи наших братьев-германцев.

На голове Цецилии была смешная довоенная шапочка с белым пятном, на этом месте, видимо, когда-то красовалось перо. — Ну, ничего, мы им многое припомним.

— Замолчи! — истерически крикнула Анна. Эльза с испугом посмотрела на подругу. — Лучше оглянись вокруг. Разве что сможем им пальчиком погрозить из могилы.

И впрямь прессовый цех был адом кромешным, настоящей преисподней. Эльза даже представить не могла, что собственными глазами увидит такое скопление скверны в едином месте — грязь, огонь, дым, угарный газ. Когда-то бабушка — чистенькая, опрятная, в домашней шерстяной кофточке, сидя в прибранном доме Эренрайхов, с воодушевлением рассказывала о лютеранской религии, о священных книгах древних немцев, о страшной доле грешников, коим предстоит в наказание за грехи тысячи и тысячи лет гореть в огненной геенне, не сгорая. Эльзе тогда было, конечно страшновато, однако она прекрасно понимала: бабушка рассказывала сказки. Сейчас же Эльза угодила прямо в ад. От этой догадки Эльзу затрясло. Да, да, они в аду. И все, что прежде казалось самым страшным, что жгло душу — внезапное выселение из родных мест, дальняя дорога под унизительным присмотром конвоиров, утрата матери, показались не столь уж великими перед черным цехом, где люди не имели лиц: черная одежда, черные маски, черная копоть, черные машины. Словно в гипнотическом сне люди вяло проделывали заученные движения перед зевами разверзшихся печей.