Мясная Башня. Том 1 (СИ) - Белянов Павел - Страница 64

Он попробовал шевельнуть пальцами в стене и, кажется, шевельнул.

— А потом наверх привезли новую партию, — сказал он. — Четыре с половиной сотни. Тепло растянули на всех, стало прохладнее, и я почувствовал, как оно из меня тянет сильнее. Тогда до меня и дошло.

— Что дошло.

— Что я тут за них, — сказал Курт. — Не за Башню. За них. Их держат живыми в тепле, тепло из меня. Перестану — они начнут умирать через сутки. Все.

— Их все равно пустят в дело, — сказал Костя.

— Пустят, — сказал Курт. — Через год, через два, кого когда. Кому-то из них достанется стена. Кому-то Пастырь новый, его теперь соберут заново месяца за три. — Он посмотрел Косте в глаза. — А кто-то дотянет до того дня, когда наверху что-нибудь сломается. И тогда его выпустят.

— Такое бывает?

— Я не знаю. Я много чего не знаю. Но я знаю другое: если я сейчас соглашусь, чтоб ты меня заколол своей новой красивой железкой, четыре с половиной сотни человек начнут остывать сегодня. Вот на это я не подписывался.

Он усмехнулся. Усмешка получилась почти обычная — та самая, противная, которую Костя знал с мертвого леса.

— Я, между прочим, был первостатейная сволочь, — сказал он. — Ты помнишь. Я тебе советовал бросать людей и обирать трупы, и я был прав почти всегда. А теперь сижу в стене и держу четыреста пятьдесят человек, которых в глаза не видел.

Он помолчал.

— Смешно вышло, — сказал он.

Костя сидел и молчал, потому что говорить он не мог.

У него в двенадцати годах работы было все. Были те, кого он вытащил. Были те, кого не успел, — он помнил их по счету, всех восемь. Был один, которого он вытащил, а тот через полгода все равно ушел с моста. И мальчишку.

А такого не было ни разу.

Он умел не успеть. Он не умел успеть и не иметь права.

— Курт, — сказал он наконец. — Как тебя зовут.

— Курт.

— Как тебя зовут по-настоящему.

Курт помолчал.

— Курт Ильич Немира, — сказал он. — Пятьдесят один год. Преподавал в техникуме одиннадцать лет, потом ушел, потому что платили плохо. Дальше неинтересно.

— Дальше говори.

— Дальше нечего. Жены нет, детей нет, кошки нет. Мать умерла в двадцатом. Меня искать никто не будет, Костя, вот это самая простая часть.

Он посмотрел на потолок полости, туда, где ряды уходили в темноту.

— Я книгу не дочитал, — сказал он. — Вот это меня почему-то зацепило сильнее всего. Не мать, не техникум. Книга. Дошел до половины, оставил на столе. Она там так и лежит. Я даже не помню, чем там кончалось.

— Я тебе ее принесу, — сказал Костя.

— Не говори глупостей.

— Я тебе ее найду и принесу.

— Костя. — Курт сказал это очень мягко, и от мягкости у Кости перехватило. — Ты хороший человек и ты дурак. Не обещай мне ничего. Ты потом будешь это обещание таскать. Оно тебя пережмет в самом неудачном месте, и ты из-за него сделаешь что-нибудь глупое.

— Я запомню, как тебя зовут.

— Вот это можно, — сказал Курт. — Это ты можешь. Имя они забирают первым. Тимка слева от меня свое уже не помнит, он третий год. Я не хочу через три года не помнить, что я Немира.

— Курт Ильич Немира, — сказал Костя. — Пятьдесят один год. Техникум.

— Одиннадцать лет.

— Одиннадцать лет.

— Вот и хорошо, — сказал Курт. — Теперь иди. Тягач наверху к утру уйдет в дальний конец, вам надо выходить сейчас.

Они пошли к проему.

Костя шел последним и не оглядывался, потому что не мог. На полпути он услышал за спиной:

— Костя. Стой.

Он остановился.

— Иди сюда, — сказал Курт. — Один.

Костя вернулся.

Курт молчал секунд десять. Костя видел: он решает, говорить или нет.

— Ты про свою цифру мне не сказал, — произнес Курт.

Костя стоял очень тихо.

— У тебя такая есть, — сказал Курт. — Ты еще у врат на нее смотрел. Я видел, как ты смотришь в пустое место сбоку. Тогда я не понял. Теперь понимаю.

— Курт…

— Я ее вижу, — сказал Курт.

Тепло шло от стен, густое и тяжелое. Костя вдруг перестал его чувствовать.

— Ты не можешь ее видеть, — сказал он. — Ее видит только тот, у кого она.

— Так и есть, — сказал Курт. — Пока ты человек.

Он повел глазами вниз, на свои руки, ушедшие в красное по локоть.

— А я теперь немножко Башня, — сказал он. — Я через нее вижу то, что видит она. Не все. Куски. Я вижу этот уровень, вижу зал с коконами, вижу вас, когда вы идете. Поэтому я знал, что вы идете, за час до того, как вы вошли.

Он поднял голову.

— И я вижу твою Готовность.

— Сколько там, — сказал Костя.

Он спросил не потому, что хотел знать. Он и так знал: он смотрел на нее сам, каждый день, с самого появления, где она стояла на нуле.

— Сейчас четыре процента, — сказал Курт. — Это неважно.

— Тогда что важно.

Курт помолчал.

— У тебя она не первая, — сказал он.

— Что?

— Я вижу не только цифру. Я вижу ее историю. У всех, кто в этих стенах, она одна, и шла она один раз, снизу вверх, до ста. У меня так. У Тимки так. У той женщины справа так.

Он смотрел Косте прямо в лицо.

— А у тебя она шла дважды, — сказал Курт. — Первый раз она дошла до ста. Полностью. До самого верха.

Костя не двигался.

— А потом ее обнулили, — сказал Курт. — Не ты. Она не сама упала. Ее сняли и поставили заново с нуля. Это было в джунглях, в тот день, когда тебе выпал тот сундук.

— Курт, что это значит.

— Я не знаю.

— Курт!

— Я не знаю, Костя! — В первый раз за весь этот час в голосе у него появилось что-то живое и злое. — Я тут не всеведущий, я тут мебель! Я вижу, что цифру можно набрать до ста и после этого не попасть в стену. Один раз за всю Башню. У одного человека. У тебя.

Он опустил голос.

— И еще я вижу, что тебе после этого стали давать вещи не по уровню. И что тебе двенадцать раз за четыре дня повезло так, как не везет.

Костя стоял в мясной полости — в новом доспехе, который не мог снять сам, с новым щитом, из-за которого другим будет хуже, — и первый раз с того дня, как утонул, испугался по-настоящему.

Не за себя.

Он вспомнил, как в галерее сгорели плевуны от одного факела. Как на карнизе шестеро одиннадцатых полезли по одному, а не все разом. Как в коридоре человек с легендарным мечом двенадцатого уровня напоролся на пацана с рваниной за две искры.

Как ему четыре дня выходило.

— Оно мне помогает, — сказал он.

— Оно тебя готовит, — сказал Курт.

— К чему?

— Я не знаю, — сказал Курт. — Знаю только, что стена — это не самое высокое, куда тут можно попасть.

Он закрыл глаза.

— Иди, — сказал он. — И вот теперь правда иди. Потому что я сейчас скажу тебе еще что-нибудь, ты останешься, и вас тут положат всех.

Костя дошел до проема.

Там его ждали четверо. Нора с четырьмя стрелами. Дэн в новых мягких сапогах, из-за которых его теперь не слышал никто из своих. Бьорн с ошейником в кармане и мертвым темным клинком на спине. Лита, у которой все еще шла кровь из носа.

— Идем, — сказал Костя.

— Что он тебе сказал? — спросила Нора.

Костя обернулся.

Полость дышала. Полторы сотни голов еще были подняты, они смотрели вслед. В третьем ряду человек с сорванным и уже зажившим плечом смотрел тоже.

— Он сказал, что его зовут Немира, — сказал Костя. — Курт Ильич Немира, пятьдесят один год.

Он повернулся и пошел в проем первым.

— Запомните, — сказал он. — Все запомните.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА!