Мясная Башня. Том 1 (СИ) - Белянов Павел - Страница 17

— В пещере. — Курт говорил медленно, ему было тяжело говорить. — Со слепыша. Он выпал вместе с бельмом, я его накрыл рукой.

— И молчал два дня.

— Молчал.

— Зачем?

Курт долго не отвечал. Он смотрел в провал крыши, туда, где темнело серое.

— Я не знаю, — сказал он наконец.

— Не знаешь?

— Не знаю. — Он попробовал усмехнуться, не вышло. — Думал, что знаю. Я себе объяснил: жетонов двадцать на двадцать семь, семеро не выйдут, значит надо иметь свой, потому что общее это всегда чужое. Я хорошо себе объяснил. Я вообще все хорошо себе объясняю, это я умею.

Он замолчал, набирая воздух. Дышал с присвистом.

— А сегодня я лежал мордой в этой дряни и понял, что думал я не про математику. Я думал про то, что общий жетон дадут не мне. Дадут пацану, потому что пацан. Или ей, потому что стреляет. Или ему, потому что медведь. А я самый бесполезный. У меня сила один, я мешок картошки не подниму. И когда придет считать, вы посчитаете, и лишним окажусь я. Как я считал одиннадцать лет.

Он повернул голову и посмотрел на Костю.

— Я не думал, что вы плохие, — сказал он. — Я думал, что вы правы. Вот в чем дело-то.

Стало очень тихо. Где-то в углу часовни кто-то кашлял.

Костя молчал. Он сидел и не знал, что сказать, потому что за этим человеком он бы не пошел никуда, и потому что этот человек только что сжег себя дотла в лощине, поджигая для них щель в брюхе матки, с кровью из носа.

— Мы бы тебе дали, — сказал Дэн вдруг. Голос у него дрожал от злости. — Мы бы тебе, дураку, дали. Костя бы первый отдал, ты его вообще видел, что ли?

— Видел, — сказал Курт. — Поэтому и не сказал сразу. Стыдно было.

— И теперь не стыдно?

— Теперь стыдно, — согласился Курт. — Теперь стыдно, и я лежу с дырой в спине, и мне все равно, кто что подумает. Это, оказывается, помогает.

Бьорн крякнул. Он сидел у стены, зажимая бок, и глядел на Курта из-под бровей.

— Ты извиняться-то будешь? — спросил он.

Курт помолчал.

— Извините, — сказал он.

Сказал он это плохо. Некрасиво, коряво, как выговаривают слово на чужом языке. Костя слушал и понимал, что вот этому кривому он верит больше, чем поверил бы любой складной речи.

— Жетон в общак, — сказал Костя и наконец поднял его с камня. — Дальше решим, кому. Все слышали?

— Слышали, — сказал Бьорн.

Нора ничего не сказала. Она с самого начала не сказала ни слова, и Костя видел, что она смотрит мимо Курта, на свои руки. У нее в кулаке была стрела, и она ее так и держала с лощины.

— Нора.

— Я его не прикрыла, — сказала она.

— Ты держала склон. Двое лезли тебе за спину.

— Я знаю, что я держала. — Она подняла глаза, и в них было такое, чего Костя у нее еще не видел. — Я все правильно сделала, Костя. Вот что паршиво. Я все сделала правильно, и его все равно вскрыли.

Она встала и вышла из часовни.

Жетон Костя разглядывал вечером, когда все улеглись.

И тогда же он полез в лавку, просто так, проверить цены на зелья, и наткнулся на строку, которой раньше не видел.

(Погребальный жетон. Ключ. Цена продажи: 200 искр.)

Костя перечитал. Потом сел прямее.

Двести искр. За кружок металла с ладонью. За выход одного человека из этого леса.

Он позвал остальных. Курт приподнялся на локте и читал долго, и Костя видел, как в нем включается прежнее, считающее.

— Двести, — сказал Курт. — Костя, за двести можно купить три компаса. Или доспех целиком. Или свитков на всю дорогу.

— И остаться в лесу навсегда, — сказал Бьорн.

— Ну, кому-то одному. Нас пятеро, жетон один. Он все равно достанется одному, а деньги достанутся всем.

Костя держал жетон в руке и думал.

Считать было легко, вот в чем беда. Двести искр это снаряжение, лечение, оружие, стрелы, зелья. Жизнь на пять этажей вперед. А жетон это один человек за воротами и четверо на этой стороне.

Арифметика сходилась на продаже. Она всегда сходилась.

— Нет, — сказал Костя.

— Почему? — быстро спросил Курт. Не с вызовом. Он спрашивал, будто ему правда надо было услышать.

— Потому что тогда мы окажемся теми, кто продал выход, — сказал Костя. — Один раз продадим и в следующий раз продадим быстрее. А потом привыкнем.

Он положил жетон во внутренний карман. В свой.

— Он лежит в общаке. Кому идти, решим у врат. Все.

Курт не спорил. Он лег обратно и уставился в потолок, и через минуту сказал, ни к кому не обращаясь:

— Знаете, что самое смешное. Кто-то же их покупает. За двести. Кто-то тут скупает выходы и куда-то их девает.

Костя об этом подумал и решил, что думать об этом сегодня не будет.

Считали в последнюю очередь.

Тридцать четыре с матки. Сорок девять за старые трофеи. Пятнадцать за гнилой мешок, девять за крючья. Одна в казне. Сто восемь.

Из этого он сразу вычел. Два зелья исцеления Курту, иначе тот не доживет до утра, десять искр. Пять стрел Норе, десять. Зелье бодрости Бьорну, три. Самый дешевый тесак ему самому взамен сломанного, семь.

Осталось семьдесят восемь. Компас стоил шестьдесят.

Костя посмотрел на цифры и понял, что после покупки у них будет восемнадцать искр на пятерых в мире, где зелье стоит пять. А до врат еще день.

Он подумал минуту. Потом сказал:

— Бьорн. Тащи вымпел.

Бьорн принес. Полотнище было в белых потеках, древко исклевано, но вещь была цела.

Костя открыл лавку и нашел строку.

(Отрядный вымпел. Прочность: 6/10. Цена продажи: 11 искр.)

Одиннадцать. Он купил его за двадцать пять.

— Ты чего это, — сказал Дэн. — Костя. Он же нас сегодня вытащил. Мы за него стояли.

— Стояли, — сказал Костя.

— И ты его продашь? За одиннадцать? Мы за него двадцать пять отдали!

— Продам.

— Да почему?!

— Потому что на компас надо шестьдесят, а на все остальное надо еще, — сказал Костя. — Компас найдет нам пять жетонов за день. Вымпел не найдет ни одного. Он даст нам плюс один к статам и приведет к нам всю нежить биома. — Он поглядел на пацана. — Мы завтра последний день ищем, Дэн. Если не найдем, стоять за палку будет некому.

Дэн отвернулся. Он был злой, и он был прав по-своему, и Костя это знал.

Он продал вымпел.

(Продано: Отрядный вымпел. Получено: 11 искр.) (Приобретено: Компас без стрелки. Остаток искр Отряда: 29.)

Компас лег в ладонь тяжело. Медный корпус, треснувшее стекло, а под стеклом, там, где полагалось быть стрелке, ходила по кругу тонкая черная игла, у которой не было ни начала, ни конца.

Костя повернулся, и игла повернулась вместе с ним. Потом дрогнула, качнулась и встала.

Она смотрела на восток. Куда-то за черные деревья, в туман.

— Работает, — сказал Костя.

Ночью он не спал.

Лежал на боку, подложив руку, слушал, как рядом свистит дырявой спиной Курт, как ворочается Бьорн, как Дэн что-то бормочет во сне. Нора вернулась поздно и легла отдельно, у входа, лицом к двери.

Костя думал про пещеру.

Он и днем гнал эту мысль, а ночью гнать было нечем. Голос из-под камня стоял в голове так же ясно, как позавчера. Ласковый, тянущий. Я тоже шел наверх. Я думал, там награда. Я расскажу, что там на самом деле.

Тварь знала слова. Тварь помнила, что шла наверх. Значит, когда-то она была человеком, и человек этот лез по Башне, как лезут они, и с ним что-то случилось, и теперь он сидит в норе и зовет живых.

И он что-то знает.

Костя лежал и понимал, что весь его расчет держится на обещании из первой минуты. На светящейся строке про то, что вернут все, что ты потерял. Он тащит четверых наверх, потому что там награда. Он сегодня не продал жетон за двести искр, потому что там награда. Он поверил, потому что верить больше было не во что.

А если награды нет.

Мысль была старая. Она сидела в нем с той минуты в часовне, когда он глядел на цену свитка возрождения и сказал Дэну, что это морковка. Тогда он это чувствовал. Теперь появился кто-то, кто мог сказать словами.