Хранители чудес - Стайн Элиот - Страница 64

В этом контексте трудно не сочувствовать последним кубинским лекторам и не замечать парадоксальность их роли: как можно информировать рабочих о том, что происходит на Кубе и в мире в целом, если ты не можешь сказать, что происходит на Кубе или в мире в целом? Конечно, с виду простая задача чтения вслух на кубинских сигарных фабриках была с самого начала неоправданно сложной. Лекторы подвергались цензуре со стороны колониальных властей, за ними следили владельцы фабрик, комитеты указывали им, что читать, а рабочие выживали их, если считали неубедительными. Но, и здесь нет вины самих чтецов, я не мог отделаться от ощущения, что традиция, которая была заложена для расширения мировоззрения рабочих, когда Куба не была свободной, превратилась в инструмент ограничения мировоззрения рабочих теперь, когда Куба эту свободу обрела.

Такое внутреннее противоречие характерно не только для лекторов. Чем больше вы общаетесь с обычными кубинцами, тем яснее становится, что на острове нормальная жизнь в некотором смысле невозможна в принципе, и это ощущение в последние годы только усилилось.

— Вы приехали в самое худшее время в истории моей страны. Все в отчаянии. Все уезжают, — сказал мне за ужином в Гаване один кубинский журналист. Данные таможенной и пограничной службы США показывают, что число кубинцев, выезжающих в США, достигло пикового значения с 1980 года, когда в результате резкой нехватки товаров Кастро призвал всех кубинцев, желающих покинуть страну, сесть на корабль и уехать. Многие кубинцы теперь пытаются попасть в США через Никарагуа, которая отменила визовый режим для кубинцев незадолго до моего приезда, и признаки этого массового бегства видны повсюду{263}.

В аэропорту Гаваны очередь кубинцев, ожидающих рейса в столицу Никарагуа Манагуа, буквально вытекала из дверей. Учитывая спрос, власти задирали цены на билеты для кубинцев до трех тысяч долларов, а некоторые семьи продавали ради оплаты поездки все свое имущество и отправлялись в путь только с ручной кладью{264}.

— Едете «посмотреть вулканы»? — тихо спросил я одного мужчину, используя кодовый термин, которым кубинцы пользуются, чтобы объяснить, что они едут в Никарагуа, перебираются на север в США и никогда не вернутся. Он опустил глаза и кивнул.

Другие — как, например, сортировщик табака, которого я встретил в гаванском районе Мирамар, говоривший на пяти языках, — рассказывали о намерении нанять человека в Мексике, чтобы тот переправил их через границу в Калифорнию. Затем, заметив у себя за спиной камеру в государственном сигарном салоне, где мы сидели, он быстро сменил тему и ушел.

— У нас нет еды. Все, что мы едим, привозное, — продолжил вышеупомянутый журналист за ужином. — При средней зарплате я не могу позволить себе отправить сына в школу.

Он объяснил, что зарабатывает шесть тысяч песо (примерно 250 долларов) в месяц, и это хорошая зарплата на острове, где средняя месячная зарплата составляет примерно четыре тысячи песо (именно столько получают лекторы, с которыми я встречался). Хотя зарплаты низки во многих странах, но непомерно дорогая стоимость повседневных товаров на Кубе просто обескураживает. Например, большинство кубинцев не пьют воду из-под крана. Но поскольку бутылка воды стоит 80 песо — примерно 2 % от средней месячной зарплаты, — большинство кубинцев не покупают и воду.

— Так какую же воду вы пьете? — спросил я журналиста.

— Кипятим водопроводную, — ответил он.

Когда принесли счет на две тысячи кубинских песо (83 доллара) за наш ужин, состоящий из двух порций курицы с рисом, двух бутылок пива и одной большой бутылки воды, журналист объяснил, что он имеет в виду под «нормальной зарплатой»:

— При устройстве на работу первый вопрос, который вы себе задаете, это «сколько мне будут платить?», а второй — «что я могу украсть?». Если у вас нет родственников во Флориде, которые присылают вам деньги (а даже если есть), единственный способ жить на Кубе — это включать творческий подход и «что-то иметь» со своей работы. Водители компаний по ночам подрабатывают извозом на рабочих авто. Крутильщики сигар забирают домой пять сигар из сделанных за день, копят их, пока не наберется целая пачка, и продают туристам на улице. А я? Я выступаю в роли посредника, продавая сигары канадцам. Иначе я не смог бы выжить.

В Пинар-дель-Рио, когда третье за день отключение электричества окутало город чернотой, Карлос, 50-летний хранитель музея, в доме которого я остановился, позвал меня на крышу, чтобы спастись от ночной жары в 33 градуса по Цельсию. Пока мы смотрели на звезды, я спросил его, как он относится к положению дел на Кубе.

— Система сломана. Ничего не работает, — сказал он. — Фидель был лидером. Когда начинался ураган, он на следующий же день был на месте, с народом. Сейчас мы в эпицентре урагана, и у нас нет ни плана, ни лидера.

Я спросил его:

— Если бы вы поговорили с руководителем и сказали: «Месячная зарплата на Кубе такая-то, пайки такие-то, а другие предметы первой необходимости стоят столько-то — как кубинцы должны выживать?» Что бы вам ответили?

 — Они ответят, что всего достаточно.

— А если сказать им, что когда бутылка воды стоит 3,35 доллара, а пакет риса — 3 доллара, то это ведь не похоже на достаток? — спросил я.

Карлос улыбнулся и сказал:

— Если бы я такое сказал, то уже сидел бы в тюрьме.

После долгого молчания Карлос спросил меня, что я думаю о Кубе, и я ответил. Я сказал, что Кубу легко романтизировать — восхищаться автопарадом «плимутов» на мощеных улицах, сверкающими по ночам неоновыми вывесками, поблескивающей в темноте открытых дверей старинной утварью, которую кто-то возвращает к жизни. Однако американцу гораздо сложнее понять, как возникла эта ретро-реальность. В США нам говорят, что все из-за экономического «эмбарго» — этот термин обозначает решение одной страны запретить коммерческую торговлю с другой. Но я объяснил, что мало кто из американцев понимает, насколько сильно США наказывают многие иностранные компании или правительства, которые торгуют с Кубой, — в некоторых случаях вообще запрещая им это делать, — если они одновременно желают торговать и с США. Я сказал, что мы не можем представить себе, как эти масштабные глобальные санкции влияют на повседневную жизнь кубинцев. Они ограничили доступ к продовольствию, строительным материалам и лекарствам и, по данным Организации Объединенных Наций, принесли Кубе ущерб более чем в 130 миллиардов долларов с момента их введения в 1962 году. Как ни назови — хоть «эмбарго», как это делают американцы, хоть «блокадой», как это делают кубинцы, — но лично я вижу беспощадный акт войны, направленный на то, чтобы задушить кубинскую экономику, уморить голодом ее народ и коллективно наказать остров за то, что 60 лет назад он попал под контроль США. Это бесчеловечно.

Горькая ирония такова: причиной того, что США поддерживают политику, против которой последние 30 лет голосуют все остальные страны — члены ООН, кроме Израиля, во многом является право голоса кубинской общины Флориды. Спустя несколько поколений после того, как первая волна политически активных читателей и крутильщиков сигар помогла построить Флориду и поднять революцию против Испании, их потомки являются одними из самых ярых противников Кубинской революции и самыми стойкими сторонниками антикубинских санкций. Многие американцы кубинского происхождения видят, как эгалитарные мечты Марти рушатся под гнетом социалистического режима Кастро. И вот, спустя шесть десятилетий после того, как президент Кеннеди распорядился доставить в Белый дом партию из 1 200 кубинских сигар, а спустя всего несколько часов санкционировал экономическую политику, специально разработанную, чтобы «вызвать голод, отчаяние и свергнуть правительство», как позже стало известно из просочившегося меморандума, санкции продолжают действовать. Вместе с ними остается боль, отчуждение и идеологическая пропасть между кубинцами и кубинскими американцами, живущими всего в 140 километрах друг от друга{265}.