Азъ есмь Софья. Компиляция (СИ) - Гончарова Галина Дмитриевна - Страница 161

А тогда…

Они с мужем как раз расположились в ее спальне. Смеялись, шутили, муж гладил ее вполне уже выдающийся живот, наслаждаясь тем, как дитя бьет пяткой.

— Мальчик будет!

— Даже если сразу и не получится — я тебе потом еще детей рожу. Сам знаешь, нас у матери много было…

— Нет уж, дорогая. Не больше пяти детей. Не хочу, чтобы ты родами себя состарила раньше времени, да и опасно это.

— Все женщины рожают, а мы крепкие.

— Все равно я не хочу тобой рисковать. Я тебя люблю.

Муж коснулся поцелуем ее живота. Марфа ласково провела рукой по его встрепанным темным волосам.

— Я тебя тоже люблю. Как же нам повезло…

И то верно, обычно в династических браках супруги только терпят друг друга, украшая фамильные портреты развесистыми рогами. Но Марфа смогла понравиться супругу, заинтересовать его и постепенно приучить к себе. А там недалеко было и до любви, или хотя бы чего-то схожего.

Ну а для царевны, которая, наглядевшись на теток, была в ужасе от перспективы провести всю жизнь в тереме, — это замужество вообще было чудом.

Так что стерпелось, слюбилось, да и ребенок помог…

Михайло искренне гордился красавицей и умницей женой — и не желал никого другого.

Пришла служанка, принесла чашку кофе и стакан молока.

Да, не стоило бы во время беременности, но к этому напитку Марфа привыкла, живя в Дьяково. Она помнила, как они сидели по вечерам с девушками, как Лейла заваривала кофе, как Софья, хитро улыбаясь, разбавляла свою чашку молоком — и турчанка начинала шипеть и ругаться, как Соня качала головой — мол, привыкла, ничего не могу поделать, и разводила руками…

Марфа попробовала.

Черный кофе ей не понравился. А вот такой, с сахаром, разведенный молочком… не слишком полезно для ребенка, но хотелось безумно.

Женщина влила молоко в чашечку, поднесла ее к губам… и нахмурилась.

На поверхности чашечки плавали отчетливые белые хлопья.

Молоко свернулось…

Когда-то она не обратила бы внимания на это обстоятельство. Выплеснула бы чашку, потребовала новую. Сейчас же замерла.

Что-то билось в ее разуме, что-то было такое…

— Мари?

Муж окликнул женщину, но Марфа подняла руку, прося минуту тишины. И что хорошо было — Михайло смолчал. Понял по изменившемуся лицу жены, что дело серьезное.

И наконец Марфа вспомнила.

Ибрагим говорил о яде, от которого мгновенно сворачивается молоко. Говорил с брезгливостью, как о грубом нарушении. Марфа помнила его лицо, склоненное над ретортой.

— Ваша культура несовершенна. Истинный яд — это поэма, а что можете вы, русские варвары? Грубо влить в молоко яд, от которого оно тут же свернется и скиснет?

— Ну, не так уж мы несовершенны, — усмехается Софья.

— А как? Страшно сказать — царская дочь не знает ни о ядах, ни о противоядиях…

Софья разрешала греку многое, очень многое — и тот платил ей любовью и преданностью. Лишенный возможности иметь семью и детей, мужчина нашел себя в опеке царских детей. Тем паче что его тоже любили, ценили и уважали. А что еще надобно?

Марфа стремительно протянула руку, коснулась губами стакана с молоком. Сладкое. Хорошее.

Кто бы подсунул королеве кислятину?

Наверняка даже парное. А вот в кофе свернулось. От высокой температуры?

Ой, вряд ли…

Марфа серьезно посмотрела на мужа.

— Милый, кажется, меня сейчас хотели отравить.

К чести Михайлы, он не стал носиться по дворцу и орать, что казнит всех вместе и каждого в отдельности. Выслушал объяснения, вызвал капитана стражи — и отдал ему чашку, с приказанием проверить на ком-нибудь.

Например, на свежепойманной крысе, которых, несмотря ни на какие меры, не удавалось удалить из дворца.

Ровно через полчаса королю сообщили, что крыса сдохла. Михайло помрачнел и принялся отдавать приказы. Всех кухонных людей арестовали и принялись трясти. Кофейник и молоко несла одна из Софьиных девочек, так что к ней претензий не было, но вот кухонные… и быстро выяснилось, что отсутствует один из поваров. Но королевская охрана даром хлеб не ела. Копать принялись не за страх, а за совесть — и быстро выяснили, что повар обучался своему ремеслу во Франции, чуть ли не у знаменитого Вателя. Так в деле появился французский след. А после допроса родных повара и его друзей, выяснили, что он обожал посплетничать с французами и в частности — со свежеприехавшими. Клубок разматывался быстро, добротой и миролюбием королевская стража не страдала — и быстро выяснилось, что заказчика у покушения нет.

Есть заказчица.

Пани Марыся Собесская.

Но и это еще был не конец. Его величество Людовик Четырнадцатый добротой никогда не страдал, а вмешиваться в дела соседей любил.

Так получилось, что Михайло сел на трон в опережение пана Собесского. Марысе это не понравилось, но это не понравилось и Людовику. Окажись на троне Ян — через Марысю пошла бы большая французская политика. А тут… король подружился с Русью, которая всем приличным европейским державам как кость в горле — развели тут диких скифов, понимаешь… король делает реверансы в сторону Австрии — и собирается вместе с ней и с Русью пощипать османов. А Австрия и Франция не так чтобы большие друзья, да и вообще, разделяй и властвуй. Сейчас Франции выгоднее Турция…

Вот и собрались разделить.

Потому и травили сначала королеву. Какой государь простит такое по отношению к дочери, сестре? Да никакой. Русь тут же озвереет, потребует ответа, в идеале начнет опять войну с Речью Посполитой, под шумок можно будет скинуть или убить Михайлу, а уж Ян-то тут как тут…

Причем, что интересно, Собесский и не подозревал о планах своей жены. А вернее — не хотел подозревать.

Слишком многое пришлось бы увидеть мужчине, а Марысю он искренне любил. Да, вот такую, какая есть. Жесткую, жестокую, хищную, властную и честолюбивую. И плевать, что она его не особо любит.

И вот тут Михайло завис в раздумьях.

Что делать?

С исполнителями — там все ясно, веревок и деревьев в стране хватает, не дефицит. А с Марысей?

Казнить?

Это тогда и Яна с ней, ему ж все равно жизни не будет. Опозорят на всю страну, да и любит он ее… А ему еще идти с турками воевать. И как быть?

Выход подсказала Марфа.

Рассказать все Яну — и пусть он едет весной воевать и берет женушку с собой. А до той поры объявить ее больной — и под замок. Да не у мужа в поместье, где все свои и замок будет условным. Нет.

Даму следовало посадить под замок в поместье Вишневецких. И приставить к ней двух-трех доверенных людей. Да не говорить, что с ней будет, неизвестность и не таких обламывала. Хочет муж ее увидеть — пусть видит, будут приводить ее с повязкой на глазах. Но никакого общения, ничего…

И это еще милосердно. За покушение на королеву смертная казнь полагается.

Так и порешили.

И Михайло вызвал к себе Яна Собесского.

— Не верю я, государь!

— Я тоже не поверил, что ты можешь быть виновен. Приказал все тщательно проверить, так и выяснилось. Твоя жена, гетман, хотела для тебя корону, вот и интриговала…

— Да не нужна мне та корона!

И Михайло верил. Да, вот так вот! Ян — неплохой политик, великолепный вояка, но ему совершенно не свойственно честолюбие. Последним, зато в избытке, обладает его супруга. Тварь такая…

У Михайлы невольно кулаки сжались.

— Знаешь, если б меня травили — я бы понял. А Марфу? А нашего нерожденного ребенка?

Ян стоял — и слова сказать не мог. А то ж! Он бы за свою жену… а сейчас как быть? В ноги королю кидаться, умолять, чтобы помиловал? Да он бы сам в жизни… любой, кто на Марысеньку руку бы поднял — Ян не то что руки оторвал бы, на кол бы посадил!

Михайло понаблюдал за своим гетманом — и вздохнул. Права была Марфа — казнить сейчас жену — это убить мужа.

— Ян, я промолчу об этом случае.

Гетман вскинул глаза на своего короля.

— Ваше величество?

— Слушай меня внимательно. О попытке отравления пока никто не знает. Слухи, конечно, поползут, но тем и ограничится, коли я не подтвержу. Я же… Я не казню пани Собесскую и даже не отправлю в монастырь, в компанию бывшей пани Володыевской. Она останется твоей женой.