Игра похоти: Искушение (ЛП) - Райли Хейзел - Страница 4

Гермес: Q-зен. Кузен.

Тимос: Я по горло сыт вашим дебилизмом.

Гермес: Кстати, твоя сестра — конфетка. Ты разозлишься, если я затащу её в постель?

Тимос: Гермес, я гораздо ближе, чем ты думаешь. Уверяю тебя, мне ничего не стоит дойти до тебя и врезать.

Я ухмыляюсь.

Гермес: Эта твоя гиперопека токсична. Я дарил тебе презервативы, когда ты трахал мою сестру.

Не знаю, готов ли уже Тимос говорить об Афродите в таком спокойном тоне. Я просто хочу перестать страдать и делать то, чего, я уверен, она бы для нас хотела: идти дальше, вспоминая её с улыбкой.

Увлекшись перепиской, я слишком поздно осознаю, что свернул не туда. Поднимаю голову и оглядываюсь в замешательстве. Фонарей горит мало — уже одиннадцатый час вечера, — но я мгновенно узнаю крыло Йеля, в котором оказался. То самое, где находятся все аудитории факультативных клубов.

— Что-то не так? — спрашивает один из агентов.

Я уже собираюсь повернуть назад, но как только разворачиваюсь, замечаю приоткрытую дверь, из-под которой пробивается слабый луч света.

Поднимаю указательный палец: — Секунду, мне нужно кое-что проверить.

Мой радар сплетника активируется, и любопытство не дает мне уйти. Даже несмотря на то, что больше всего на свете я хочу обнять братьев. Я устал, я всё еще немного не в себе после травматичного ареста, и у меня слишком давно не было секса. Самоудовлетворение через какое-то время становится скучным. Теперь я понимаю, почему Аполлон вечно не в духе, надо найти ему девушку.

Музыкальный класс открыт. Это небольшой, частично звукоизолированный зал с черными креслами, расставленными полукругом перед подиумом, на котором стоят пианино и другие инструменты в чехлах.

Сегодня за клавишами сидит агент Лиакос. Единственный луч света, падающий с потолка — нежное сияние, касающееся её копны диких каштановых кудрей, рассыпавшихся по спине. Она неподвижна, взгляд опущен. И она чертовски красива.

Может, дело в том, что я не видел женщин четыре месяца, но мне безумно хочется подойти к ней и трахнуть её прямо на этом пианино.

— Эй, Воровка поцелуев, ты в курсе, что на нем играют, нажимая на клавиши?

Она, к моему удивлению, не вздрагивает. Даже глаз не поднимает, будто заранее знала о моем присутствии.

— Посмотрите-ка, кто тут у нас, тюремный выкормыш. — Затем она переключает внимание на моих конвоиров: — Ребят, можете идти. Дальше я сама. Спасибо.

Оба кивают мне и исчезают.

Лиакос наблюдает за мной исподлобья, пока я приближаюсь к сцене и бросаю свой жалкий багаж на пол. Прохожу вперед, опираюсь локтями о крышку пианино и подаюсь лицом к ней.

Она не отодвигается. Выпрямляет спину, отвечает на мое любопытство решительным взглядом, а на лбу у неё пролегает маленькая морщинка. На оливковой коже — ни грамма макияжа, кажется, она сама излучает свет. Маленький идеальный нос, кошачьи, интенсивно-зеленые глаза, неровная кожа на щеках со следами постакне.

Медленно я облизываю губу.

Её парфюм щекочет ноздри. Сладкий, почти карамельный аромат. И я ловлю себя на мысли: какова на вкус её кожа? Её рот?

Мне правда нужно трахнуться.

Она слегка наклоняет голову набок и прищуривается. — Ты собираешься завязывать с этим спектаклем «героя-любовника» или планируешь продолжать в том же духе?

Я застигнут врасплох и, вероятно, даже не могу этого скрыть, потому что её полные губы расплываются в ослепительной улыбке, которая переходит в смех.

— Лайвли, тебе стоит пойти в комнату и отоспаться. Ты провел последние месяцы в тюрьме, и мы поняли, что Уран хочет убрать тебя с дороги любыми способами. Сейчас не время строить мне глазки.

Теперь я обижен. — Я не строю глазки. Я — искусный соблазнитель. Мне никто не говорит «нет».

Её ладонь появляется прямо под моим носом в ожидании рукопожатия. — Приятно познакомиться, Никто.

Я вскидываю брови. — Красивое имя. А меня зовут «Твой следующий перепих».

Она закатывает глаза, но не может сдержать смешок. Убирает руку прежде, чем я успеваю её сжать. Затем откашливается и снова концентрируется на клавишах.

Внезапно я понимаю, что что-то не так. Пора заткнуть гормоны и приказать своему члену вести себя смирно. Я подсаживаюсь к ней на банкетку перед пианино. Похлопываю её по плечу и жестом показываю, чтобы она подвинулась к левому краю и освободила мне место.

— Забудь.

— Подвинься, Лиакос.

— Твое безразмерное эго «искусного соблазнителя» сюда не влезет.

— Мой безразмерный х…

Она громко фыркает, обрывая меня на полуслове, и отодвигается. Я мгновенно пользуюсь моментом и устраиваюсь рядом. Прижимаюсь своей ногой к её и оставляю бедро вплотную — просто чтобы посмотреть на её реакцию.

Никакой реакции. Она что, совсем не чувствует ко мне влечения?

— Можно задать вопрос? — Зачем спрашивать, если ты всё равно его задашь? — Мне нравится делать вид, будто я не сую нос в чужие дела.

Её указательный палец касается клавиши — так легко, что мне кажется, будто я это вообразил.

— Тебе нравятся женщины? — спрашиваю я наконец.

Она резко оборачивается. — Это еще что за вопрос?

Я пожимаю плечами. — Не знаю. Обычно меня не хотят только лесбиянки.

Я не преувеличиваю. Кто-то может счесть меня самовлюбленным наглецом, но реальность такова: я привык нравиться всем, мне никогда не отказывали. По крайней мере, в постели. И уж точно не хочется закончить как Лиам. Который целый год бегал за девчонкой, которой вообще не интересны парни.

— Я не лесбиянка, Лайвли.

— Тогда почему…

— Я не лягу с тобой в постель только потому, что тебе скучно и у тебя воздержание. Я здесь, чтобы помочь брату с его планом «доброго самаритянина». Судя по всему, ему очень важно защитить эту семью и отомстить за всех детей.

Я морщу нос. Не знаю, что сказать. А она даже не смотрит мне в лицо, так что я не могу ослепить её своими голубыми глазами или тем самым движением языка по губам. Черт, а ведь это всегда срабатывает.

— Почему ты сидишь тут и ничего не делаешь? Могла бы хоть сыграть что-нибудь.

Девушка, которая поцеловала меня в клубе тогда, давно, говорила, что хочет изучать музыку в Йеле. Нет никаких сомнений: она и Лиакос — один и тот же человек. Но почему она не признается? И зачем устроила тот спектакль, притворяясь, будто у неё нет денег на учебу? Я плохо помню тот момент, но не забыл её теплое тело на моем и то, как она двигала языком у меня во рту.

— Я не играла уже несколько месяцев, — бормочет она. — Больше не чувствую музыку.

— В каком смысле — не чувствуешь?

— Забудь, — она отмахивается. — Не хочу об этом говорить.

— Ладно, я подожду, пока ты созреешь.

Она кивает, но, кажется, делает это только для того, чтобы я отвязался. Снова начинает касаться клавиш длинными тонкими пальцами. Я считаю до двадцати.

— Теперь готова?

Она снова заливается гармоничным смехом. — Лайвли, лучше вернемся в комнату. Тебе нужно подготовиться к завтрашнему дню. В Йеле многое изменилось.

В данный момент у меня нет ни малейшего желания беспокоиться о её последней фразе. Я только что вышел из тюрьмы. Нам нужно искать Пандору, и непонятно как, раз уж все рассчитывают на меня. Мне бы хоть капельку передышки, покоя. Разве я многого прошу?

Со вздохом я поднимаюсь на ноги, и Лиакос снова перемещается в центр обитой банкетки. Я остаюсь у неё за спиной, глядя сверху вниз. Объемные кудри скрывают почти весь обзор на клавиши, и я чувствую искушение схватить её за локон.

— По крайней мере, ты можешь назвать мне свое имя, Воровка поцелуев?

На мгновение я пугаюсь, что она ответит «нет» и приставит к моему горлу пистолет, требуя оставить её в покое. Кажется, у неё такой же тихий и мирный характер, как и у её брата…

— Лав.

Я прислушиваюсь. — Как, прости?

— Вообще-то Агапи, по-гречески. Здесь, в Йеле, я Лав Лиакос.

Я настолько ошеломлен, что не нахожу слов для ответа. — Тебя зовут «Любовь»?

— Да, наши родители назвали брата «Гневом», а меня — «Любовью». Весьма специфическая семейная традиция, у большинства из нас имена в честь чувств. Мою маму зовут «Надежда», — объясняет она.