Игра похоти: Искушение (ЛП) - Райли Хейзел - Страница 17

— Дерьмо, — шиплю я. — Надеюсь, это не крем Хайдеса с улиточной слизью. Он стоит целое состояние.

— Боюсь, это был именно он, — бормочет Аполлон. — Не вздумай завтра свалить вину на меня, иначе прибью.

— Руки вверх, — командую я. — Снимай это тряпье, Любовь моя.

Она не помогает мне, но и сопротивляться перестает. Осторожными, медленными движениями она стягивает футболку прямо у меня на глазах. Остается в одном спортивном топе. Её лоснящаяся оливковая кожа блестит в искусственном свете ванной — так же, как и порез, проходящий через весь бок.

Рана не свежая, ей уже много часов, и, судя по всему, её даже кое-как перевязали. Но она есть. Я не сошел с ума.

— Что, черт возьми, произошло?

Этот вопрос задаю не я, а Аполлон. Его челюсти сжаты, взгляд прикован к полуобнаженному животу Лав.

— Меня рани…

— Не об этом, — отрезает он. — Что ты сделала? Где была?

Я уже собираюсь заступиться за Лав, потому что Аполлон явно перегибает палку, и я в упор не понимаю, за что он так её ненавидит. Но я забываю, что ей не нужен рыцарь.

— Знай: даже в таком состоянии я могу продырявить тебе череп пулей из своего пистолета.

Аполлон усмехается: — Любопытно было бы на это посмотреть, агент.

Я откашливаюсь, пытаясь привлечь их внимание: — Полло, может, ты малость перегибаешь? Оставь её в покое…

Аполлон делает шаг к дверному косяку и ударяет по нему кулаком, заставляя дерево содрогнуться. — Её брат втерся к нам в доверие, чтобы сдать нас всех и скормить ЦРУ. Как ты, мать твою, умудряешься ей верить?

— Хочу напомнить, что Тимос потом влюбился в Афродиту. Он бы никогда её не предал!

Моя рука инстинктивно тянется к кулону на шее. Подарок, который нам сделали Аполлон, Афина и Хайдес на наш день рождения два года назад. Именной чарм из серебра с инициалами А3Х2.

Афина, Аполлон, Афродита — три А. Гермес, Хайдес — две Х.

Такой есть у каждого из нас. Кулон Афродиты я забрал себе перед кремацией и спрятал в тумбочке.

Тимос был там, когда нам их дарили. Он знает, что мы не злые, что мы тоже жертвы, и он не повернется к нам спиной.

— Мы на вашей стороне, Аполлон. Но если ты продолжишь мне угрожать… знай, я запросто могу передумать и заняться тобой, — шепчет Лав.

Аполлон и бровью не ведет. — Тогда почему ты не скажешь, что вы делали последние сорок восемь часов?

Лав плотно сжимает губы: — Наберись терпения, всему свое время.

— Мое терпение закончилось давным-давно. Если быть точным — в момент моего рождения, — отвечает он.

У меня вырывается смешок.

Взгляд Аполлона скользит с лица Лав на её грудь, задерживаясь на секунду дольше необходимого на изгибах, а затем проходит по всей длине раны.

— В ящике лежат антисептик и марля. Швы, скорее всего, не понадобятся. Обработай её и дай обезболивающее, будем надеяться, что инфекции нет, — произносит он монотонно.

Но враждебность тут же возвращается: — Не хочешь говорить по-хорошему — заговоришь по-плохому.

Аполлон может быть самым добрым человеком на свете, если не давать ему повода сомневаться в тебе. Но если, по чистой случайности или ошибке, ты дашь ему повод подумать, что можешь предать его или подвергнуть опасности кого-то из нас…

— Завтра пятница, — продолжает он. — И состоятся Игры Богов. Мои.

Окей, значит, это каноническое событие. У Аполлона бывает долгий период затишья, а потом он внезапно срывается с катушек и начинает вешать случайных людей.

— Брат, я не думаю, что это правильный подход.

— Ты сыграешь со мной в «Виселицу», — Аполлон перебивает меня. — Хочешь ты того или нет. И ты дашь мне ответы.

Лав вызывающе хмыкает: — Если ты ко мне приблизишься, Тимос оторвет тебе яйца и повесит их тебе на мочки вместо сережек.

— Ты только и умеешь, что прикрываться им, агент? Своими способностями напугать не можешь?

Я начинаю чувствовать себя лишним. Честно говоря, я ощущаю между ними больше сексуального напряжения, чем ненависти.

— Я приплетаю брата, потому что в глубине души он любит тебя достаточно сильно, чтобы просто ранить, не убивая. Если же этим займусь я — я не буду к тебе так милосердна.

Я поворачиваю голову к ней. Она сидит на крышке унитаза, ноги всё еще широко расставлены, грудь вздымается в неровном ритме.

Аполлон вскидывает обе брови: — Можешь попытаться, посмотрим, что выйдет. — Он хлопает по дверному косяку. — Завтра играем. И я жду всей правды, агент.

— Правда в том, что ты гребаный козёл.

Он поворачивается в профиль, чтобы она видела удовлетворенную усмешку, играющую на его губах цвета спелой вишни.

— Я защищаю свою семью. Докажи мне, что я могу тебе доверять, и я оставлю тебя в покое. Дай мне повод усомниться снова — и у тебя не будет шанса даже помыслить имя хоть одного из моих братьев.

Глава 10. ВИСЕЛИЦА

Аполлону не была свойственна слепая жажда мести, как Аресу или Гере, однако он умел быть неумолимым с теми, кто предавал его или насмехался над ним. Так случилось с Коронидой, его смертной возлюбленной. Когда девушка сошлась с другим мужчиной, Аполлон велел Артемиде убить её. Тотчас раскаявшись, он спас ребенка, которого она носила под сердцем: Асклепия, того, кто станет мастером искусства исцеления и медицины.

Лав

Меня грубо вырывают из мира грез, и я резко распахиваю глаза. Едва поворачиваю голову к тумбочке. Будильник показывает 4:13.

Гермес заставил меня спать в их комнате после вчерашних перевязок. Было уже поздно, и чтобы не будить моих соседок, мне выделили кровать.

До этого момента казалось, что всё идет хорошо.

Что-то не так, это ясно.

Еще не до конца проснувшись, я трачу несколько секунд на то, чтобы осознать: мои руки вытянуты над головой, запястья сведены вместе и…

Я чувствую теплое прикосновение пары грубых, мозолистых ладоней.

— Какого черта…

— Сотрудничай, и никто из нас не будет терять время, — бормочет хриплый голос Аполлона Лайвли, который меня связывает.

Чертов мерзавец.

— Ты спятил?

— Мы идем играть. Сейчас же.

Играть?

Мой мозг окончательно просыпается. «Виселица».

О нет, даже не обсуждается. Это не тот день, когда какое-то посредственное существо мужского пола отправит меня на эшафот только потому, что у него мания контроля и он не способен никому доверять.

Тело Аполлона нависает надо мной, и в темноте, к которой глаза начинают привыкать, я различаю черты его лица. Острый прямой нос и четко очерченная, сжатая челюсть. Волна его парфюма щекочет ноздри, отвлекая меня на долю секунды.

Его живот излучает сильное тепло, почти уютное… если бы только он не пытался меня обездвижить.

Я выжидаю мгновение, затем резко сгибаю ногу и наношу ему удар коленом в живот.

Аполлон чертыхается, шумно выдыхая воздух. Он тут же выпускает меня и отпрядывает назад. Ногой я толкаю его второй раз, заставляя повалиться на спину.

Руки выведены из строя, но ноги всё еще отлично функционируют.

Я бросаюсь к нему и сажусь на него верхом прежде, чем он успеет подняться и снова получить преимущество. Руки Аполлона ложатся мне на бедра.

— Стоило этого ожидать, — шипит он в ярости.

Я опускаю обе согнутые руки и бью его локтями в грудь. При движении я задеваю рану, что замедляет меня и лишает половины сил. У меня вырывается стон боли, и эта мимолетная заминка позволяет Аполлону одержать верх. Он хватает меня за предплечья и поднимает без малейшего усилия, несмотря на то что я брыкаюсь и осыпаю его ударами ног. Мои движения слишком разрозненные, а боль в левом боку становится еще острее.

В мгновение ока я оказываюсь на полу. Аполлон надо мной, и вес его мускулистого тела прижимает меня к доскам. Мне даже трудно дышать.

Он склоняется ко мне, его зеленые радужки будто светятся. От злости. От раздражения. И, возможно, где-то глубоко внутри — от возбуждения.

Должно быть, он понимает, что давит и на мою рану, иначе я не могу объяснить, почему он освобождает мой живот и соскальзывает ниже. Он прижимает свой пах к моему, перенося весь вес туда. Впрочем, он меня не недооценивает, потому что обеими руками блокирует мои запястья над головой.