Сгорая от любви (ЛП) - "Рокиа" - Страница 63

— Король вышел, дорогая, — его губы растягиваются в жуткой улыбке.

Его голос вызывает у меня такое омерзение, что я пячусь к дверям и выбегаю наружу. Преодолевая ступеньку за ступенькой, я спускаюсь по лестнице и вижу, как Эдоардо заходит в свой кабинет. Я быстро настигаю его, прохожу мимо застывшей у порога охраны и вижу картину: он стоит, прижав к губам горлышко бутылки скотча. Я закрываю за собой дверь.

— Нападение на Гренландию, смертные казни… всё это ужасные идеи, которые ничего не решат, — выплевываю я тяжесть, давившую на грудь.

Он вытирает губы тыльной стороной ладони.

— И кто говорит, что они ничего не решат? — спрашивает он, и я тону в этих пустых, темных как ночь глазах.

— Прошу вас, — шепчу я. — Это неправильно.

— Повторяю: по чьему мнению? — он прищуривается. — По мнению бунтовщиков из внешних секторов или по мнению того, кто стоит за этим вертолетом, возникшим из ниоткуда и исчезнувшим в никуда? Как удобно: и те, и другие желают мне смерти — и мятежники, и те, кто с ним сотрудничает. — Он выплевывает последнее слово с таким отвращением, будто его сейчас вырвет, и в моей голове вспыхивает догадка. Ему страшно. Его лицо осунулось, черты заострились от крайнего напряжения. Он начинает лихорадочно перерывать книжные полки, швыряя на пол книги и справочники.

Я делаю шаг вперед, обходя валяющиеся на полу тома.

— Вы не можете основывать нападение на целую территорию лишь на догадках, отдавая приказ уничтожить её. Это сделает вас Королем террора, и…

— И меня будут бояться, как и должно быть, — перебивает он. Наклонившись, он выдвигает ящик стола, достает карту королевств и расстилает её перед собой. — Мое имя должно парализовать их до такой степени, чтобы они даже помыслить не смели о предательстве или нападении.

Он делает очередной глоток скотча, заливая алкоголем любые крупицы рационального мышления. Я делаю глубокий вдох; им движет не разум, а чистая паранойя.

— Погодите. Внешние сектора бунтуют не потому, что хотят убить Короля. — Образы истощенных тел, запертых в яме, снова сдавливают мне горло. — Они голодают, Ваше Высочество. Вы знаете, каково это — умирать от голода? Умирать от жажды? Не иметь чистой одежды? Спать на обледенелых улицах в мороз? Вы знаете, каково это — оказаться взаперти на Арене и быть вынужденным убивать, чтобы выжить?

Он переводит взгляд на меня, и его лицо мрачнеет.

— С чего бы мне должно быть не все равно?

Я хватаю ртом воздух, вновь слыша эти холодные, безразличные слова. «С чего бы мне беспокоиться о людях, которым плевать на меня?» Я сжимаю кулаки, с трудом сдерживая порыв схватить его за плечи и встряхнуть, заставив прийти в себя.

— Потому что именно поэтому они и нападают на вас.

— Они нападают на меня, потому что хотят моей смерти, — упрямо повторяет он.

— Потому что они голодны, и потому что вы заставили их драться друг с другом в яме, как цирковых зверей!

Он постукивает пальцем по столу:

— И разве это так ужасно?

— Конечно, это ужасно! Они были… — я осекаюсь, ком в горле мешает дышать, — …они были в отчаянии! Неужели вы не чувствуете ни капли сострадания?

— Ни единой капли, — отвечает он без колебаний. — А у них была хоть капля сострадания, когда меня с самого детства силой гнали на Арену? — Его маска апатии начинает понемногу трещать. — Нет, никто не проявил милосердия. А когда отец избивал меня, а весь двор закрывал двери и продолжал работать как ни в чем не бывало? — Он делает шаг вперед. — Никто не проявил сострадания. А когда на коронации мой собственный брат приставил к моему горлу меч, собираясь перерезать его? Никакого сострадания. — Он делает еще один шаг, приближаясь ко мне вплотную. Вены на его шее вздулись, лоб прорезали глубокие морщины. — Ни у кого из них никогда не было ко мне жалости, и я уж точно не стану терпеть всё это молча. Они увидят ад, тебе ясно?

Я приоткрываю рот, по коже пробегает мороз. Яростная буря бушует в его темных глазах, она захлестывает меня, выбивая почву из-под ног. Это не тот человек, который дрожал в каморке спальни, нет… это результат чего-то, что пустило глубокие, уродливые корни в его памяти.

Тук-тук-тук. Короткий стук в дверь нарушает тишину.

— Войдите, — шипит Эдоардо, не сводя с меня глаз.

Мне нужно отойти, пока нас не увидели так близко друг к другу. Я опускаю взгляд и делаю несколько шагов назад, прижимаясь спиной к стене; в моей голове путается тяжелый клубок мыслей.

— Ты звал меня? — Анна входит в комнату. Синий боевой комбинезон подчеркивает изгибы её тела, с каждым шагом она источает густой аромат жасмина.

Эдоардо подходит к расстеленной на столе карте:

— Собирай вещи.

— Я что-то упустила или ты меня выставляешь? — она скрещивает руки на груди.

— Завтра утром ты отправляешься в Гренландию.

Нет. Я бледнею, сердце начинает бешено колотиться, а тяжелый камень в груди заставляет меня делать глубокие, судорожные вдохи.

Она выгибает брови:

— Ты все-таки решил прислушаться к моей просьбе?

Он указывает пальцем на точку на карте, и она подходит ближе.

— Я хочу, чтобы ты координировала войска.

— Погоди… я просила у тебя разрешения найти Лавинию, — удивленно возражает она.

— И ты сможешь сделать это во время атаки, которую возглавишь во имя Королевства Америка. А теперь, если ты закончила со своими дурацкими расспросами, сядь. Я детально изложу тебе план.

Ясмин

— Ясмин, тебе нельзя оставаться голодной, — бормочет Нанук. Он подносит вилку к моим губам. — Открой рот, — шепчет он, но я стискиваю зубы и отворачиваюсь. Я отказываюсь проглотить хоть кусочек.

Он вздыхает, и звон вилки, опустившейся на тарелку, заполняет тишину.

— Это упрямство ни к чему не приведет. Сама ведь знаешь?

Молчание. Я не отвечаю ни на одно из их бесполезных и лживых слов. Они дежурят по очереди: вчера ночью здесь был Элайджа, сегодня днем — Нанук. От Артура же ни слуху ни духу. Время от времени до меня долетают обрывки их разговоров, но они тщательно следят за тем, чтобы не сболтнуть лишнего в моем присутствии. Судя по всему, он занят переговорами о чем-то с Королем Вангом. Они не доверяют мне настолько, чтобы говорить при мне открыто — мое присутствие угрожает их планам, словно я бомба замедленного действия.

Я отодвигаюсь на кровати назад, пытаюсь пошевелить рукой, но резко вздрагиваю. Чертовы наручники. Покрасневшая кожа вокруг запястий горит — должно быть, я разодрала её вчера, когда рвалась и дергала руками. Черт, только этого не хватало.

— Я понимаю, что тебе больно и ты разочарована в нас, но у нас действительно не было другого выбора. Чем скорее ты согласишься выслушать правду, тем скорее поймешь причину наших действий.

Ложь за ложью. Все трое повторяют одни и те же заезженные фразы, от которых меня уже тошнит. И я еще должна их выслушивать? Трудновато это сделать после того, как меня обманом затащили в другое королевство, использовали, заковали в наручники и связали. Я не могу доверять ни одному из них. Мне нужно лишь найти способ подняться с этой постели без цепей и пут.

— Ты должна мне верить, какой мне смысл врать тебе теперь? Никакого. И потом, подумай сама… я правитель Гренландии. По-твоему, я бы стал ввязываться в то, что считаю ложью?

Я прищуриваюсь:

— Не знаю. Вы так ловко меня обвели вокруг пальца, что я больше не понимаю, где черное, а где белое.

Нанук ставит тарелку на тумбочку:

— В этой битве нет цветов.

Я едва не смеюсь.

— Я даже не знала, что мы на войне, — выплевываю я. — Но куда уж мне: я ведь не имею права знать. Пользуйтесь мной, как хотите, а потом прикуйте к кровати и удивляйтесь, почему у меня пропал аппетит.

— Во-первых, ты связана потому, что пыталась испепелить нас. Во-вторых, никто не собирается использовать тебя как пешку. Мы планировали, что на этом этапе ты узнаешь правду.

— И ваш план учитывал мою реакцию? Сколько раз в день я хожу в туалет? Храплю ли я по ночам?