Сгорая от любви (ЛП) - "Рокиа" - Страница 61

Её нижняя губа подрагивает, пока она смотрит на экран и слушает речь Жреца, предваряющую начало бойни. В её глазах вспыхивает негодование, она хмурится, и её пальцы сжимают бутылку так сильно, что белеют костяшки.

Я возвращаю взгляд к яме.

— Налей вина, — повышаю я голос.

Её шаги приближаются. Она возится с бутылкой и бокалом. Нежный ванильный аромат её волос смешивается со зловонием сточных вод, пропитавшим это место. Я вдыхаю, наполняя легкие нотами её духов.

— Мне весьма любопытно взглянуть… — Голос Верховного жреца разражается привычным высокомерием. — …как бьются эти оборванцы.

Гнусное веселье, блестящее в его глазах, вызывает у меня тошноту, но я заставляю себя улыбнуться.

— Прошу, Сир, — Вирджиния протягивает мне кубок с опущенной головой.

Уверен, она слышала слова Жреца, но она учится всё лучше скрывать свои чувства. Я беру бокал, и внезапный оглушительный рев разрезает воздух. Взгляд Вирджинии приковывается к экрану, на котором транслируют открытие ворот ямы. Едва заметная морщинка прорезает её лицо от напряжения, но она тут же возвращает себе бесстрастную маску.

— Останься здесь, возможно, я захочу еще, — приказываю я, и она молча кивает.

Пожалуй, стоило оставить её во дворце. Я постукиваю указательным пальцем по ободку бокала, наблюдая, как заполняется яма. Нет, это вызвало бы подозрения. Фаворитка обязана следовать за Королем повсюду. Без исключений.

Верховный жрец откашливается:

— Ваше Высочество, полагаю, пора начинать.

Я киваю, приподнимаю бокал и подношу его к губам. Впалые щеки, босые ноги и иссушенные голодом лица, растерянно озирающиеся по сторонам. Я делаю глоток вина под восторженный рев, взрывающий трибуны.

— Развлеките нас!

— Покажите, на что способны!

— Мы хотим крови!

Ужас выжигает их глаза, но они покорно бредут друг за другом, пока не заполняют яму. Жрец, объявивший начало боя, отступает в сторону вместе с шеренгой гвардейцев, чья задача — утаскивать тела тех, кто погибнет. Свист разрезает воздух, и над трибунами воцаряется тишина, но никто не двигается. Словно жалкие муравьи, не ведающие своей судьбы, они растерянно и потрясенно озираются. Богачи и знать из первых секторов разглядывают их с нездоровым вожделением.

— Ваше Высочество, подтолкнем их немного?

— Они знают правила, Верховный жрец. Нет необходимости, — я поворачиваюсь к нему.

Он поправляет очки на переносице, уголки его губ приподнимаются в самодовольной улыбке:

— Полезно освежить им память, иначе они никогда не воспримут вашу власть всерьез. Не станут уважать вас. Как и всегда, я прошу у вас полного доверия, Сир.

Его глаза следят за каждым моим движением, ловят каждую эмоцию и мельчайшую трещину в броне. Стервятник, готовый сожрать мою плоть при малейшем намеке на неуверенность. Я отвечаю слабым кивком. Жрец дает знак дежурному солдату; тот подходит ближе, выслушивает шепот на ухо и стремительно бросается к ступеням, ведущим к яме. Привычные цепи жадно сдавливают мне горло. Указательным пальцем я ослабляю галстук, а другой рукой подношу бокал к губам. Я позволяю терпкому вину облегчить мои мысли.

Камера крупным планом снимает Жреца, сжимающего микрофон обеими руками, пока позади него шеренга гвардейцев принимает боевую стойку.

— Любой, кто откажется драться, будет приговорен к смерти, — повторяет он.

Бах. Бах. Бах. Бах. Бах.

Крики раздирают Арену, кровь разлетается во все стороны. Кровавая бойня мгновенно перерастает в хаос: толпа сбивается в кучу, пытаясь найти место подальше от снайперов. Камера фиксирует разбросанные по земле тела: пулевые отверстия во лбу, на щеках, шее и груди, разинутые рты и застывшие от ужаса лица. Гвардейцы вмешиваются, подбирают трупы и вытаскивают их из ямы.

Жрец нарушает тишину:

— Повторяем еще раз: любой, кто откажется драться, будет приговорен к смерти. Любой, кто сдастся, будет приговорен к смерти. Любой, кто воспротивится, будет приговорен к смерти.

Камера выхватывает уцелевших, перепачканных грязью и кошмаром. Они тупо смотрят на лужи крови, оставшиеся от их товарищей. Некоторые с трудом поднимаются на ноги — их бьет такая крупная дрожь, что они спотыкаются на ровном месте. Другие так и остаются лежать в параличе.

— Еще вина, Сир? — голос Вирджинии звучит как тихий, едва уловимый шепот.

Я киваю и пододвигаю бокал к ней. Пока она наполняет его, в её глазах сквозит абсолютная пустота — взгляд, которым она смотрит на знать, Жрецов, а теперь и на меня. Трибуны взрываются аплодисментами и криками; выжившие начинают драться друг с другом со слезами на глазах.

Я беру бокал.

— Скрывай это лучше. Твоя ненависть написана у тебя на лице.

Её костяшки пальцев белеют, но она лишь безмолвно склоняет голову. Тот, кто плохо её знает, никогда не уловит моменты, когда её самоконтроль дает трещину. И сейчас она борется изо всех сил, чтобы не выдать себя и удержать маску. Но её ведет всё сильнее. Глаза прикованы к экрану, губы напряжены, дыхание прерывистое. Я перевожу взгляд туда же, куда смотрит она: мужчина хватает с земли камень и бросается на другого, нанося удар по затылку. Один раз, два, три, четыре… восемь… десять раз.

— Ох, я так и знала, что они дикари! Посмотри на них, дорогой, — щебечет дама в первых рядах, касаясь плеча сидящего рядом мужчины. Если мне не изменяет память, эти двое из второго сектора.

— Он же ему череп размозжит! И после этого они еще спрашивают, почему мы против открытия секторов… Это просто животные, — ворчит её спутник, брезгливо кривя нос.

Я слегка наклоняю голову. Значит, вот как они смотрели на нас, когда на Арене были мы. Как на животных.

Группа мужчин зажимает у стены двоих мальчишек. Те держатся за руки, пока тот, что справа, не разжимает пальцы и не толкает своего товарища вперед, подставляя под удар.

— Гарри! — стонет упавший мальчик со слезами на глазах. — Мы же выросли вместе! — кричит он, но удары тут же заставляют его умолкнуть.

Предательство, паника и ужас насыщают алчность трибун. Толпа рукоплещет и беснуется, отбросив всякие приличия.

— Довольно… — шепчет Вирджиния тихим, дрожащим голосом. — Довольно, — задыхается она, и одинокая слеза скатывается по её щеке.

— Отвернись, — шиплю я сквозь зубы. — Ты понимаешь, чем рискуешь, или мне нужно повторить?

Она не двигается. В её зрачках отражается экран, от которого она физически не может оторваться. Это очень плохо. Она подставляет себя под удар на поле, кишащем врагами. Я поднимаюсь и заслоняю её собой, пряча от чужих любопытных глаз.

— Ваше Высочество, вы же не собираетесь останавливать их на самом интересном месте?

— Достаточно, Верховный жрец. Они усвоили урок, извинения приняты. Перевяжите раненых и сверните эту…

Мощный рокот сотрясает Арену. Земля под моими ногами дрожит, время словно замирает. Я поднимаю голову: черный вертолет рассекает небо, зависая прямо над нами.

Что за… кто это?

Я прищуриваюсь. Тысячи листовок летят в яму, падая прямо на головы окровавленных мятежников.

— Да что здесь, черт возьми, происходит? — рявкает Верховный жрец справа от меня.

Вертолет разворачивается, и поток ветра уносит листовки на трибуны. Одна из них пролетает прямо передо мной, и я без колебаний ловлю её.

«Настоящий враг смотрит, как вы убиваете друг друга.

Убейте их мир и смотрите, как они горят».

Мороз пробегает по коже. Всё мое тело чувствует опасность, скрытую в этих словах. Пальцы дрожат так сильно, что бумажка выскальзывает из рук. Я перевожу взгляд на яму: мятежники с яростью бросаются на королевских гвардейцев. Те открывают ответный огонь, но даже это не может их сдержать. Их свирепая атака направлена на трибуны, на богачей из первых секторов. Начинается резня.

Гвардейцы охраны берут меня в плотное кольцо в мгновение ока. Жрец истошно выкрикивает приказы направо и налево, дворяне сбивают друг друга с ног, ломясь к выходу, но мой разум проваливается в ту самую пропасть, которая ждала меня последние два года.