Последний император. Книга 2 (СИ) - Черный Максим - Страница 41

Тогда Кирилл заговорил о науке. О том, что в байере, вероятно, уже осознали ценность открытия Хоффмана, но наверняка думают лишь о патентах и прибыли. Здесь же, в Томске, ему не будут диктовать условия. Он получит полную свободу исследований, талантливых учеников из Томского университета и главное возможность первым в мире запатентовать аспирин, хоть и не под своей фамилией уже.

Хоффман долго молчал. Затем тихо, с горькой усмешкой, спросил, есть ли у него выбор. Император ответил честно: домой, в Германию, он вернуться не сможет, это слишком опасно для всех. Но здесь он будет не пленником, а создателем. И если согласится работать добровольно, то получит всё, что нужно учёному. Если нет, что ж, патент и будущее лекарство в любом случае отойдут другим.

И этот прямой ответ, как ни странно, растопил лёд. Хоффман, подумав, кивнул и сказал, что за неимением выбора предпочитает быть союзником, а не пленником. Он хочет не просто повторить синтез, но и очистить аспирин от примесей, сделать его безопасным. Император пожал ему руку.

Перед отъездом Кирилл ещё раз обошёл стройку. Завод рос быстро, и к весне 1898 года первая очередь должна была заработать. Уже в поезде, уносившем его дальше на восток, он открыл путевой дневник и записал:

«Тайга — Томск. 17 июня 1897 года. Прибыл инкогнито через станцию Тайга. Завод строится ударными темпами. Легенда прикрытия надёжна. Хоффман согласился работать добровольно. Срок: первая очередь завода и пробная партия аспирина к весне 1898 года. Патент на аспирин оформить в России до конца 1897 года. Хоффману полное содействие. Контроль личный. Вернусь через год».

Глава 26

За Красноярск

Красноярск встретил императора знойной сибирской жарой, какая бывает здесь только в середине июля. Термометр показывал двадцать восемь градусов, и над Енисеем, широко разлившимся между скалистых берегов, дрожало марево. Поезд прибыл на станцию ранним утром 5 июля, но Кирилл, едва ступив на перрон, уже чувствовал, как нагретый воздух обволакивает лицо, а от раскалённых рельсов поднимаются струи горячего воздуха. В городе был чёткий запах пыли, смолы и свежераспиленного леса, здесь, на восточном рубеже его империи, всё ещё пахло стройкой.

Красноярский станкостроительный завод, заложенный в 1895 году, уже работал. Два года назад Кирилл стоял на этом самом месте и видел лишь котлованы да горы щебня. Теперь перед ним высились три кирпичных корпуса с застеклёнными крышами, дымила котельная, а у проходной толпились рабочие, только что закончившие ночную смену. Начальник завода, инженер Рогов, тот самый молодой путеец, которого Кирилл помнил по прошлой поездке, встретил императора у ворот и повёл по цехам. В литейном гудели вагранки, разливая чугун по формам. В механическом стояли станки, в том числе уже свои, красноярские, с табличками «Красноярский станкостроительный завод. 1897». Рогов доложил, что завод вышел на мощность в восемьдесят станков в год и продолжает наращивать темпы.

Кирилл обошёл цеха, поговорил с мастерами, заглянул в инструментальную кладовую и остался доволен. Завод работал. Сибирь обретала свой промышленный хребет. Но главное, ради чего он проделал этот долгий путь, лежало дальше на восток.

Он провёл в Красноярске два дня, осмотрел мост через Енисей, который уже год как работал без нареканий, посетил Николаевки, те самые трёхэтажные дома для рабочих, построенные по его проекту, и поговорил с семьями, жившими в них. Люди благодарили, но просили большего: школу для детей, баню, больницу. Кирилл обещал, что всё это будет. Он уже знал: завод без нормального посёлка это только половина дела.

Восьмого июля императорский поезд снова тронулся в путь. Теперь он шёл на восток, в сторону Тайшета, по самой дальней ветке Транссиба. Дорога здесь была уже не та, что под Красноярском: путь только недавно обкатали, и поезд шёл медленно, осторожно, словно нащупывая колею. За окнами проплывала бескрайняя тайга: тёмная, почти чёрная стена елей и пихт, прорезанная редкими просеками и болотами, над которыми клубился туман. Гнус и мошка вились тучами, залетая в открытые форточки, и паровоз то и дело подавал сигнал, распугивая зверьё, выбегавшее на рельсы. Кирилл работал, как всегда, с бумагами, но время от времени отрывался и смотрел в окно. Здесь, в глубине Сибири, дорога не была просто рельсами и шпалами. Она была нитью, связывавшей империю воедино.

На одном из перегонов, где поезд замедлил ход перед мостом через небольшую речушку, Кирилл заметил сквозь деревья группу людей, работавших на расчистке просеки. Он приказал остановиться. Состав замер у насыпи, и император, выйдя из вагона в простом дорожном платье, направился к рабочим.

Их было около двадцати человек: землекопы с лопатами и кирками. Одежда на них была ветхой, лица обветрены и покрыты следами укусов гнуса, но держались они бодро. Увидев императора, они замерли, не зная, как себя вести. Кирилл подошёл к старшему, такому коренастому мужику с окладистой бородой, в которой уже виднелась седина. Тот стащил с головы картуз и поклонился. Император спросил его о житье-бытье. Мужик отвечал просто: работают за паёк и небольшую плату, от зари до зари, болота и гнус заедают, но ничего, терпят. Спрошенный о том, что нужно, мужик задумался ненадолго, а потом выдал: крыша над головой, баня, хлеб. Остальное приложится. Кирилл выслушал и пообещал, что Николаевки будут и здесь. Не сразу, не в этом году, но будут. Потому что люди, которые кладут рельсы через сибирскую тайгу, заслуживают жить по-человечески. Рабочие, услышав это, загомонили, кто-то заулыбался. Кирилл попрощался, вернулся в вагон, и поезд двинулся дальше.

В Тайшет прибыли 12 июля. Это была самая дальняя точка его путешествия. Здесь, на небольшой станции, затерянной среди тайги, кончались рельсы. Дальше на восток, в сторону Иркутска, дорога ещё только строилась. Вдоль насыпи громоздились штабеля шпал и рельсов, тарахтела паровая лебёдка, укладывавшая первые вёрсты следующего участка, а в воздухе висела тонкая пыль от щебёночных работ. Кирилл вышел на край насыпи и долго стоял, всматриваясь в просвет, прорубленный в тайге. Где-то там, за горизонтом, лежал Иркутск, а за ним уже был: Амур, Хабаровск, Владивосток, Тихий океан. Он посмотрел в ту даль, куда уходила едва намеченная просека, и вдруг с пронзительной ясностью ощутил, насколько же огромна страна, доставшаяся ему под власть. До океана оставались тысячи вёрст, и поездом туда пока было не доехать. Дальше до Владивостока пришлось бы месяц трястись на лошадях, ночевать под открытым небом, переправляться через бесчисленные реки и всё это без возможности работать, без телеграфа, без связи с Петербургом. Мечта увидеть океан пока не исполнится. Но эта неисполненная мечта будет толкать его вперёд. Она будет заставлять искать деньги, ускорять стройку, требовать от Хилкова и Витте невозможного. Потому что он, император, должен первым проехать по этой дороге от края до края. И он проедет.

В Тайшете он провёл два дня. Осмотрел депо, поговорил с инженерами-путейцами, проверил, как организовано снабжение рабочих. Условия были тяжелейшие: болота, мошка, жара днём и холод ночью. Но люди работали. И он знал: дорога будет построена. Может быть, не через два года, а через пять, но будет.

Пятнадцатого июля поезд тронулся в обратный путь. Впереди была Москва, моторный завод и долгожданное возвращение в Петербург. Уже в вагоне, когда за окнами снова поплыла бескрайняя тайга, Кирилл открыл путевой дневник и записал:

«Красноярск — Тайшет. 12 июля 1897 года. Станкостроительный завод работает (80 станков в год). Сибтяжмаш это будет следующий этап. Николаевки заселены, просят школу и баню. Дорога на восток: до Тайшета рельсы уложены. Дальше идет просека на Иркутск. Условия тяжелейшие. До океана целый месяц на лошадях. Пока не добраться. Это был главный стимул. Ускорить стройку во что бы то ни стало. Вернусь и потребую от Хилкова новый график».

Конец второй книги.