Последний император. Книга 2 (СИ) - Черный Максим - Страница 20

Третьим успехом, быть может, самым важным в долгосрочной перспективе, были люди. За этот год Кирилл окончательно убедился, что его команда: Витте (несмотря на все то, чем он прославился в другой реальности), Столыпин, Макаров, Морозов, Гуляев, Яковлев, великий князь Владимир Александрович, она работает слаженно и с отдачей, какой он не мог ожидать. Эти люди, каждый на своём месте, двигали империю вперёд с энергией, которая казалась неиссякаемой. Он знал, что это не так и что все они уставали, болели, сомневались, но ни один не отступил. И это было, пожалуй, его главной победой: он сумел найти и расставить тех, кто мог делать дело.

Четвёртое: аграрная реформа. Столыпин докладывал, что за год из общины вышли около ста семидесяти тысяч крестьянских дворов, почти вдвое больше, чем в первый год. Переселенческое движение в Сибирь набирало темп. Крестьянский банк развернул сеть отделений в губерниях. Да, реформа шла со скрипом, да, община сопротивлялась, да, были случаи насилия и непонимания. Но лёд тронулся, и это было главное.

Пятое: тайные школы. Разведчики и диверсанты, которых он поручил великому князю, были уже не учениками, а действующими агентами. Первые группы готовились к заброске в Японию. Империя обретала то, чего ей так не хватало, такой невидимый меч, способный поразить врага до того, как тот обнажит свой.

Шестое: новые виды войск. Будущий танковый проект, когда-то существовавший лишь в его набросках, обрёл новый план. Подводная лодка собиралась на Балтийском заводе. Авиационный завод в Воронеже был заложен, и первые двигатели для будущих аэропланов уже испытывались на стендах. Командный корабль, броненосцы нового типа, быстроходные крейсера, всё это было запущено в проектирование.

Он отложил первую тетрадь и взял вторую. Теперь следовало записать то, что не получилось.

Первое: двор и оппозиция. Несмотря на все его усилия, старая аристократия, лишённая многих привилегий и напуганная темпами перемен, продолжала глухо сопротивляться. Открыто никто не выступал, но саботаж на уровне губернских канцелярий, доносы, сплетни, затягивание решений в Государственном совете, всё это никуда не делось. Он знал, что должен обновить состав Совета, но руки до этого пока не дошли.

Второе: крестьянский вопрос. Реформа шла, но медленнее, чем он рассчитывал. В нечернозёмных губерниях община держалась крепко, и многие крестьяне боялись выходить на хутора. Переселенцы, уехавшие в Сибирь, сталкивались с нехваткой жилья, дорог и медицинской помощи. Он понимал, что нужно наращивать усилия, но средств и людей, как всегда, не хватало на всё сразу.

Третье: внешняя политика на Дальнем Востоке. Япония продолжала вооружаться, и, хотя его агенты ещё только готовились к заброске, он знал, что время работает против него. Флот на Тихом океане оставался слабее будущему строящемуся японскому. Мурманская верфь только строилась, а новые корабли существовали пока лишь в чертежах. Успеть бы. Успеть вот что стучало у него в висках каждый раз, когда он читал сводки из Токио.

Четвёртое: он сам. Этот пункт он записывал второй год подряд и ничего не мог с ним поделать. Сон по четыре-пять часов в сутки, почти полное отсутствие отдыха, постоянное напряжение. Доктор Вельяминов, старый лейб-медик, ещё в Ливадии предупреждавший его об опасностях переутомления, несколько раз за этот год пытался говорить с ним о необходимости снизить нагрузку, но всякий раз уходил ни с чем. Кирилл знал, что рискует здоровьем, но остановиться не мог. Империя требовала всего его времени, всех его сил, всего его существа.

Он закрыл вторую тетрадь и откинулся в кресле.

Два года. Всего два года прошло с того октябрьского дня в Ливадии, когда он, ещё не веря в происходящее, впервые взглянул в зеркало и увидел чужое лицо. Теперь это лицо стало его собственным. Он больше не делил себя на Кирилла Воронова и Николая Александровича, он был просто императором, который делает своё дело. Но иногда, в редкие минуты тишины, он всё ещё чувствовал себя тем самым кризис-менеджером из Новосибирска, который однажды взялся за самый большой проект в своей жизни. Только теперь от его решений зависели не квартальные отчёты, а судьбы миллионов. И это было самое тяжёлое бремя, которое он когда-либо нёс. Он вспомнил, как год назад, подводя первые итоги, записал в этой же тетради: «Сделано много, предстоит сделать больше». Теперь, перечитывая эти строки, он понимал: сделанное за второй год вдвое превышает сделанное за первый. Но и оставшееся всё ещё казалось необъятным. Впереди был 1897-й. Год, который должен был стать годом закрепления достигнутого и подготовки к новому рывку. И он был готов.

За третий год предстояло сделать не меньше, чем за два предыдущих, а может быть, и больше. Коронация позади и теперь никто не скажет, что он временщик. Союз с Францией заключён, теперь у него есть деньги и партнёр. Заводы строятся, дороги прокладываются, корабли закладываются, люди работают. Но останавливаться нельзя. Темп, взятый им в октябре 1894 года, должен быть сохранён. Потому что где-то там, за горизонтом, уже зреют события, которые изменят мир, и он должен встретить их во всеоружии.

Он взял чистый лист бумаги и написал на нём: «1897. План». Затем придвинул к себе папку с надписью «Третий год» и открыл её. Первые строчки уже были готовы: закончить Красноярский завод, спустить на воду первую подводную лодку, строительство моторного завода, заложить первые броненосцы новой серии, отправить агентов в Японию, ускорить переселение в Сибирь, открыть технические училища при всех крупных заводах, начать электрификацию Петербурга, подготовить проект аграрного уложения для рассмотрения в Государственном совете. И ещё многое другое, что пока не умещалось ни в один список.

За окнами, в темноте декабрьской ночи, повалил густой снег. Кирилл, подойдя к окну, некоторое время смотрел, как он ложится на замёрзшую Неву, на крыши, на мостовые. Потом вернулся к столу, поправил фитиль лампы и снова склонился над бумагами. Третий год начинался сегодня. И он был готов к нему.

Глава 11

Дома и ГХК

Идея пришла к нему не в кабинете, не за картами и не за чтением министерских сводок, а во время одного из тех коротких, почти бессонных размышлений, которые он позволял себе поздними вечерами, когда дворец затихал и единственным звуком, доносившимся до его ушей, был треск дров в камине да далёкий, приглушённый снегом шум города. Он думал о масштабах того, что затеял. Три станкостроительных завода: в Москве, Перми и Красноярске. Автомобильный завод в Нижнем Новгороде. Лесная фабрика и будущий мебельный цех в Архангельске. Консервные заводы в Тамбове и на Кубани. Авиационный завод в Воронеже. Верфь на Мурмане. Военная академия на Урале. Будущий моторнфй завод. И это не считая множества более мелких предприятий, которые уже строились или должны были строиться в ближайшие годы. Каждому из них требовались рабочие руки. Тысячи, десятки тысяч рук. И эти люди должны были где-то жить.

Сейчас, в конце 1896 года, большинство рабочих на новых заводах ютились в бараках: длинных, холодных, наскоро сколоченных сараях, где на нарах вповалку спали по сорок-пятьдесят человек. Не было ни отдельных комнат, ни нормальных печей, ни уборных. В таких условиях люди болели, мёрзли, пили от тоски и безнадёжности. Это было не только жестоко, это было глупо с точки зрения хозяина большого дела. Рабочий, который не выспался, который простудился, который думает не о станке, а о том, как бы согреться, работает вполсилы. Рабочий, у которого нет своего угла нет и стимула держаться за место. Текучка на некоторых заводах достигала трети состава за год. Люди приходили, работали месяц, два, спивались и уходили искать счастья в другом месте. А на смену им приходили такие же неприкаянные. Эту проблему нужно было решать, и решать быстро.

Он вызвал к себе Витте, министра внутренних дел Горемыкина и обер-прокурора Синода Победоносцева, странное, на первый взгляд, сочетание, но у Кирилла были на то свои причины. Когда все трое расселись в кабинете, он без предисловий развернул перед ними лист ватмана, на котором за прошедшую ночь собственноручно начертил план здания. Это был не дворец и не особняк. Это был дом, простой, как кирпич, и столь же необходимый.