Последний император. Книга 2 (СИ) - Черный Максим - Страница 14

Они ещё около часа обсуждали детали: где брать лес для строительства, как организовать медицинскую помощь на местах, что делать с теми, кто, не выдержав трудностей, захочет вернуться обратно. Столыпин предлагал ввести правило, по которому вернувшийся теряет право на надел на три года, но Кирилл, подумав, смягчил это предложение: потеря права да, но только если возврат не связан с болезнью или смертью кормильца. Он не хотел, чтобы его реформа запомнилась как безжалостная. Напротив, она должна была стать символом того, что государство не враг крестьянину, а союзник. Требовательный, но справедливый.

После ухода Столыпина Кирилл позволил себе час отдыха. Он вышел в дворцовый сад и медленно прошёлся по аллеям под тёплым июньским солнцем. В кронах лип гудели пчёлы. Где-то за оградой, на Фонтанке, кричали лодочники. Он подумал о том, что сейчас, в эти самые минуты, его рабочие кладут кирпичи в стены уральской академии, его крестьяне распахивают первые хутора, его инженеры ведут изыскания на Мурмане и под Воронежем. Империя дышала, как огромный, только что запущенный механизм, и он, император, был тем, кто этот механизм завёл. Но был ли он уверен, что механизм не сломается? Уверенности не было. Была надежда, подкреплённая расчётом.

В шесть часов вечера в кабинет вошёл генерал Обручев. Начальник Генерального штаба был, как всегда, сух и подтянут, но в его глазах Кирилл заметил тень озабоченности, которой не было прежде. Обручев развернул на столе карту западной границы и начал доклад с того, ради чего, собственно, и был вызван.

— Ваше Величество, мобилизационные планы, о которых мы договорились с французами, готовы. Мы гарантируем развёртывание пятнадцати корпусов на западной границе в течение четырёх недель с момента объявления мобилизации. Французский генеральный штаб удовлетворён этими сроками. Но есть одна трудность. Если немцы решат ударить первыми, они могут попытаться перерезать коммуникации, ведущие к Варшавскому укреплённому району. Я хотел бы предложить вам усилить гарнизоны крепостей Осовец и Новогеоргиевск, а также начать строительство запасных путей в обход возможных разрушений. Это потребует дополнительных ассигнований, но я настаиваю: без этого наш план может дать сбой в первый же день войны.

Кирилл слушал внимательно. Он помнил из истории, как в 1915 году немцы одним ударом вывели из строя русские крепости в Польше. Сейчас, в 1896 году, до этого было ещё далеко, но если не готовиться заранее, история может повториться. Он утвердил предложение Обручева и велел согласовать смету с Витте в ближайшие дни. Затем спросил, как обстоят дела с разведкой на Дальнем Востоке. И… Осовец, вспомнил Кирилл, немцы там провели газовую атаку. Противогаз, нужно изобрести противогаз для военных. Не забыть.

— Япония, — докладывал Обручев, — наращивает флот. По нашим данным, в ближайшие два года они заложат ещё четыре броненосца. Их армия обучается по немецкому образцу, офицеры стажируются в Берлине. Это серьёзный противник, Ваше Величество, и с каждым годом он становится сильнее. Я полагаю, что к 1900 году Япония будет способна вести полномасштабную войну на море и на суше. Если мы хотим избежать конфликта или, в случае его начала, выиграть его быстро, нам нужен флот на Тихом океане не слабее японского, который будет у них в будущем. Пока мы имеем лишь треть от того, что требуется.

Кирилл кивнул. Он знал это. Знал лучше, чем кто-либо в этой комнате. И именно поэтому в его сейфе уже лежал план ускоренного развития тихоокеанской эскадры, привязанный к срокам строительства Мурманской верфи и к поставкам броневой стали с уральских заводов.

— Мы успеем, — сказал он. — Продолжайте наблюдение. Мне нужны ежемесячные сводки о японских военных приготовлениях. И ещё одно: как обстоят дела с секретным проектом в Воронеже?

Обручев чуть понизил голос, хотя в кабинете, кроме них двоих, никого не было.

— Место под завод выбрано. Строительство начнётся осенью. Первый цех: опытный, для испытаний двигателей и планеров. Инженеры, которых мы пригласили из Франции, прибудут в августе. Это лучшие умы, каких удалось найти по вашим спецификациям. Я полагаю, что через год мы сможем приступить к первым опытным полётам.

Кирилл молча кивнул. Он думал о братьях Райт, которые где-то в Америке сейчас, вероятно, ещё только начинали свои опыты с велосипедными мастерскими и планёрами. О том, что через семь лет они поднимут в воздух первый в мире аэроплан. И о том, что к тому времени Россия должна стоять с ними вровень или даже на шаг впереди. Если этого не сделать, небо будущего завоюет кто-то другой.

— Хорошо, — сказал он. — Продолжайте. И держите меня в курсе всех новостей из Воронежа так же часто, как новостей из Японии. Эти два направления: тихоокеанское и воздушное в конечном счёте определят, какое место Россия займёт в наступающем веке.

Вечером, оставшись один, Кирилл подвёл для себя итог того, что услышал за день. Картина вырисовывалась ясная, хотя и не во всём радужная. Финансы были напряжены, но не критичны. Аграрная реформа шла со скрипом, но шла. Армия готовилась к войне, которой он надеялся избежать, но к которой обязан был быть готов. А где-то в Воронеже, на пустыре, который ещё даже не был расчищен, уже зарождалась русская авиация, та самая, что через полвека, может быть, выведет Россию в космос. И он, бывший кризис-менеджер из Новосибирска, был тем, кто запускал все эти процессы. Не боги, не пророки, не великие полководцы. Просто он сам. И его команда.

Он запер бумаги в сейф и потушил лампу. За окнами Аничкова дворца занималась белая, прозрачная ночь. Где-то далеко, на Неве, пропел гудок парохода. Кирилл откинулся в кресле и закрыл глаза. Завтра его ждал новый день, а с ним и новые доклады, новые цифры, новые решения. Но сегодня он сделал всё, что должен был. И этого было достаточно.

Глава 8

Безлошадный экипаж

В середине июля 1896 года Кирилл отправился на Всероссийскую промышленную и художественную выставку в Нижнем Новгороде. Эта выставка давно значилась в его календаре, ещё с прошлой осени, когда оргкомитет прислал приглашение. Поначалу он думал ограничиться кратким визитом: осмотреть главные павильоны, произнести положенные слова, улыбнуться фотографам и вернуться в Петербург к текущим делам, которых всегда было больше, чем времени. Но чем ближе становилась дата открытия, тем яснее он понимал, что эта выставка не просто ярмарка достижений. Она была смотром того, на что способна российская промышленность, и одновременно тем местом, где можно было увидеть то, что ещё только зарождалось.

Выставка раскинулась на левом берегу Оки, между главной линией железной дороги из Москвы и окраиной Шуваловского леса, и ко дню приезда императора напоминала оживлённый, многоголосый город. Семьдесят павильонов и временных строений вмещали всё, что производила и чем гордилась империя: от кружев вологодских мастериц до паровых машин уральских заводчиков. К открытию в городе пустили первый электрический трамвай, наладили скоростную пароходную линию, возвели несколько новых административных зданий. Но Кирилла больше всего интересовал один-единственный экспонат, о котором ему сообщил Витте незадолго до отъезда: самодвижущийся экипаж, построенный двумя русскими инженерами.

Он помнил этот автомобиль. Вернее, помнил то, что знал из истории. В той, другой реальности император Николай II прошёл мимо машины Яковлева и Фрезе, едва удостоив её взглядом, и первый русский автомобиль так и остался музейным курьёзом, не получив ни поддержки, ни развития. Теперь всё должно было быть иначе. Он не собирался проходить мимо. Он собирался остановиться, рассмотреть, расспросить и если машина действительно хороша, то дать ей дорогу.

Утро выпало солнечное, но не душное: лёгкий ветер с Оки разгонял июльскую жару. Кирилл, одетый в светлый летний китель, прошёл через главные ворота в сопровождении небольшой свиты: Витте, губернатор Нижегородской губернии, несколько инженеров из министерства путей сообщения и, конечно, Стрепетов с неизменной папкой. Его ждали. У павильона, где размещался стенд Первого русского завода газовых и керосиновых двигателей, стояли двое: невысокий, сухощавый, с острыми чертами лица человек в инженерской тужурке и его компаньон, одетый более щёголевато, но тоже без претензии на роскошь. Первый, как ему тотчас доложили, был Евгений Александрович Яковлев, отставной лейтенант флота, создатель двигателей. Второй это Пётр Александрович Фрезе, владелец экипажной фабрики. Оба поклонились.