Морозова. Дар хищника (СИ) - Залата Луи - Страница 9

Новый уголек вспыхнул на моей груди. Шрамы на шее опалило огнем, и это неожиданное холодное, почти ледяное пламя боли вырвало из разума воспоминания. Туман вокруг сгустился, наполнился чернотой – и я поняла, что лишилась оружия, что на мне нет ни массивных сапог, ни тяжелых штанов, ни подсумков, ничего. Только тонкая, длинная рубаха с символами. Ритуальными. Знакомыми.

 Мне семь. Мне семь лет, и сегодня день моего Путешествия. Я в Лесу. Том самом, из книг, доме Покровителей. Только почему-то не там, где зелено и светло, не там, где у Источника Жизни просящие ждут благословения, дара, а в самой холодной и темной чаще.

Страх сковал тело. Лютейший ужас, принесенный туманом. Я не могу толком вздохнуть, не могу пошевелиться. Пот пропитал рубаху. Я задыхаюсь, зная, что тут, совсем рядом, ОН. Воплощенный ночной кошмар, живущий там, где нет света солнца. Чудовище, которого боятся все живущие здесь. Царь угодий ночи. Зверь всех зверей, хищник над хищниками.

Он здесь. И я – его добыча.

Туман в этой чаще клубится нарочито медленно, словно издевается, словно ждет. И там, внутри него – он. Существо без формы, ужас во плоти. Он похож на чудовище, живущее в темном коридоре, на тень, просачивающуюся в реальность. С когтями, как у медведя, с пастью крокодила, со стоном умирающей бабушки вместо слов. Для меня он таков.

Он так близко, что почти касается меня. Я не могу кричать, ничего не могу. Сердце хочет сбежать, пробив ребра, но я не могу пошевелиться.

Он смотрит на меня. Тьма и ужас, живущий в ней, смотрят на меня, как на свой завтрак.

Я смотрю на него. Я больше ничего не могу, но смотрю. Пусть это будет единственным, что мне осталось, единственное, что я могу выбрать и делать. Я смотрю, как приближается его рука-лапа, и сжимаю зубы, чтобы не заорать.

Ледяное прикосновение проникает под кожу. Лапа из чистого льда сжимает горло, надавливает, разрезая плоть.

«Ты умрешь, дитя», – шелестит в разуме чужой тихий голос.

Я не могу дышать.

«Ты умрешь».

Смерть – это ничего. Конец. Пустота. Больше не будет ни папы с мамой, ни любимого сада, ни Маринкиного голоса, читающего книжку. И книжки не будет. Не будет света, не будет… не будет меня.

И я ничего не могу изменить. Ничего.

Я смотрю на воплощение своего кошмара. Я могу отвернуться, закрыть глаза, ожидая конца, но не хочу. Как не хочу долбанную кашу, не хочу платья и духи, не хочу считать примеры. И отворачиваться я не хочу.

Чернота передо мной… завораживает. Она сильна. Бесконечно сильна. Сильнее всех в лесу, потому что все ее боятся. Как жаль, что я никогда такой не стану.

Кошмар улыбается.

«Я не ошибся».

Рука отпускает горло. Я могу дышать. Могу! Но холод – он еще там, под кожей. Он все еще со мной.

«Береги мой подарок, дитя. Береги свой род».

И туман рассеивается. Исчезает, уходит вместе с ужасом, с его вотчиной – темной чащей, с Великим Лесом или каким-то другим, совсем другим местом.

Остаются холод и камень под спиной, далекие голоса… И леденящее прикосновение там, на шее. Оно все еще здесь. Оно – словно часть пережитого ужаса, часть, которую я могу взять себе. Могу напугать этих всех, говорящих, перебивающих друг друга. «Тварь из Темнолесья». «Она опасна». «Нужно изолировать»… Про кого они? Разве важно? Я могу напугать всех. Мать, отца, Марину, деда…

Я прикасаюсь разумом к черноте и чувствую в ее глубине что-то могущественное и манящее. Разворачиваю подарок тьмы из темного леса – и мир вокруг меняется. Меняется навсегда.

Воспоминание закончилось так же резко, как и началось. Я по-прежнему сжимала саблю, револьвер выпал из ладони. Вернулись на место и туман, сапоги со штанами, и чертовы твари вокруг.

Но появилось что-то еще. Что-то в глубине шрамов ожило, отряхнулось от сна, словно много лет спавший медведь, и зарычало. Его рык слился с моим.

Твари! Ублюдки! Я девять лет торчала в дерьме, считая себя отребьем, потому что у меня отобрали дар! Мой дар, мою память!

Ярость вырвалась из разума воплем. Я не сдохну в этой дыре, не сдохну, пока не загляну в глаза каждому, сделавшему это со мной!

Чернота внутри ластилась, словно ребенок, шепча, что все чего-то боятся. И те, кто отобрали мой дар, и твари рядом. Примитивные, куда тупее реальных псов, они все еще могли осознать, что бывает, когда умираешь. Они все еще чувствовали, что есть миг абсолютной пустоты, в котором нет ничего, и боялись его, боялись!

И тьма внутри готова показать им этот миг. Если я позволю.

Позволю. Разумеется, позволю.

Боль в шрамах усилилась, обдала холодом, и я вновь, как и в воспоминаниях, обратилась к черноте внутри них. Я хочу напугать этих тварей. Пускай бегут от страха, поджав хвост. Прочь, мрази, прочь!

Чернота разлетелась во все стороны. Тварь, уже разевавшая пасть на мою ногу, отлетела, словно от порыва ветра, и со скулежом скрылась в тумане. Отстала и вцепившаяся в руку. Я вскочила на ноги, чувствуя, как тьма пульсирует внутри, изливается из шрамов, окутывает пеленой страха. Бойтесь, бойтесь меня!

Я обернулась к ближайшей твари и пнула ее ногой прямо в мерзкую морду. Измененная псина опрокинулась и, быстро поднявшись на лапы, сбежала в туман.

– Валите, мрази! – рявкнула я, замахиваясь саблей на следующую. Та отпрыгнула, убегать не стала, но и не приблизилась. Попятилась одна, другая, третья… Сколько их тут здесь?! А плевать. – Пошли вон! Вон, вон!

Я приблизилась к еще одной – та отступила. И еще одна. И еще…

А потом вновь появился волколак. Ну и тварь! Измененный, породивший легенды про оборотней. Гибрид какой-то уродской обезьяны с волком, только вместо башки почему-то череп и на руках лишний сустав в наличии. И глаза светятся, туман окутывает…

Да и плевать. Глубоко.

Чернота внутри шрамов шептала, что и он чего-то боится. Все боятся – и эта тварь не исключение. И, если я хочу, то она, чернота, мне поможет. Поможет испугать волколака.

Конечно, хочу. Потому что эта тварь должна сдохнуть, а перед смертью хорошенько испугаться. Привел своих шавок и думает, что круче всех?! Пошел он!

Ярость придала сил. Какие позиции, какие связки?! Я обрушилась на волколака как чертов вихрь. Магия, окутавшая саблю, почернела, словно на той горело черное пламя, таким же черным огнем укрывал мое тело дар, ужас, рвущийся из пульсирующей раны на шее. Хотел наброситься на меня в чертовом тумане? Бесчестная тварь! Ты – слаба и сдохнешь, поймешь, что такое боль и смерть!

Волколак пытался защититься, пытался подставить лапы, уворачиваться от атак, но не тут-то было. Сабля, легчайшая, теперь словно ничего не весившая, резала измененную плоть. Чернота моей силы, моей магии проникала в раны, в самую суть этого существа, кромсая само его естество.

Чернота пылала, уничтожала чужую плоть… И волколак не выдержал. Заскулил, уже не пытаясь ни уйти от атаки, ни заблокировать ее когтями, поднял лапы, словно пытаясь закрыть голову, съежился… И на очередном ударе сабля просто прошла насквозь. Спустя мгновение фигура массивного существа вспыхнула черным пламенем, слившем с тем, которое уже горело внутри его ран – и волколак с горестным всхрапом начал распадаться. Его силуэт словно стирали ластиком – сначала он стал почти прозрачным, потом лишился контуров, четкости, а после и вовсе развеялся.

Вместе с туманом и тварями в нем.

Я стояла, опустив саблю, около колонн. Без тумана я хорошо видела анализатор неподалеку, но рядом с ним никого не было. Ни живых, ни мертвых, ни вещей, ни крови. Словно все трое магов исчезли без следа.

Раны на шее пульсировали. Не болью, нет, – теперь внутри них жил холод, сейчас словно бы довольно свернувшийся и заурчавший. Что болело, так это левая рука. Я посмотрела на нее – отвратное зрелище. Это что, кость торчит?.. Черт! И крови куча. Ладно, кажется, выходит не толчками. Или нет? Демоны!