Морозова. Дар хищника (СИ) - Залата Луи - Страница 15

– Ты что, тут все время сидела?

– Да. Просто… Не важно.

– Я здесь, – а что еще сказать? Никакие мысли в голову не шли. – Может, ляжешь спать? Ильич ждет отчета, – врать не хотелось, но приходилось, – это может затянуться. Завтра с утра расскажу.

– Я подожду. Все равно все на завтра сделала.

Ну не отговаривать же…

Душ в такое время был свободен. Хотя мыться с одной рукой – то еще мучение. Ладно хоть можно мочить повязку, затвердевшую с помощью алхимии, у меня такая уже была. На ноге. Тоже так себе история… Но ту сняли быстро, а здесь так ходить недели. Ладно, переживу. Теплая вода иногда – такая прекрасная штука…

Как и свежая блузка, нормальные, по размеру, штаны и не парадные, свои привычные шнурованные сапоги. Парадную форму надо было аккуратно сложить, а сапоги у входа поставить, иначе забуду начистить. Мало ли, позовут еще на какие-нибудь разбирательства...

Эля, отложив книгу, наблюдала за мной со своей кровати.

– Владик заходил, – оповестила она задумчиво. – Спрашивал, не вернулась ли ты. А Макс со мной почти все время сидел, но его Копатыч забрал, что-то там подкрутить в автобусе. Я им скажу, что ты вернулась?

– Да, конечно. Ну или сами увидят, – улыбнулась я. – Все в порядке.

Наверное. В любом случае – могло быть и хуже.

Слухи у нас передавались воздушно-капельным путем. Вроде поздно, но пока я шла к Ильичу и Дорожкина из своей комнаты выглянула, и Петровская, и Башаров, и мелкие на этаж забежали, вроде к кому-то, но на меня пялились, не спуская глаз. У нас не то что у стен есть уши, они, стены, похоже, еще и говорить умеют.

Ильич хорошо выбирал момент. Стоило зайти в его кабинет, как я поняла, что вновь вспыхнувшая злость не обжигает разум. Сил ей не хватает. Нет их, остались там, на Той Стороне.

Хищник внутри заскребся, предлагая свои услуги против «сильного», уверяя, что и у него есть страхи, их можно найти, на них можно надавить, но осадить его не составило труда. Все прогорело.

При взгляде на Ильича я чувствовала лишь боль в груди, где-то там, где была душа, и тоску. Старший воспитатель казался мне единственным нормальным человеком во всем этом дурдоме. Я часто попадала к нему мелкой, и иногда приходила сама, когда стала старше. Не жаловаться, как болтала Евстигнеева, и не ради того, на что намекали некоторые ее подружки. Вообще нет. Просто с ним можно было обсудить статьи про отца, новости, мир за стенами интерната. Он не был против потратить немного времени на это.

Смотрел на драки и оскорбления – и хранил тайну. Знал, что клеймо скотины и бездарности – ложь, но молчал. Сволочь он, вот что.

Словно насмехаясь, старший воспитатель указал на стол. Самовар закипел. Рядом лежали конфеты и выпечка с маком. Купить меня решил… Еще и смотрел так пристально, что холодная хищная тьма в шрамах завозилась, подсказывая, что этого зверя надо удавить. Хитрый, изворотливый, сильный – но я, мы, справимся.

– Ну и зачем? – спросила я с ненавистью.

Хотя прозвучало, скорее, тоскливо. Не думала, что, как Эля, ношу розовые очки, а зря.

– Александра, – Ильич не отводил взгляд. Смотрел он спокойно, но с грустью. Шрамы перестали чесаться, воздействие, каким бы оно ни было, закончилось. – Я подвел тебя. Я понимаю это, понимаю твою злость, ненависть и разочарование. Но единственное, чего я хотел – защитить тебя. Как мог.

– Защитить? От чего? – я едва подавила порыв засмеяться. – От избиений? Насмешек? Издевок? От…

– От смерти, девочка. Или твоей собственной, или тех, кого убили бы твоими руками, – тихо произнес пожилой маг. – Да, я понимал, что тебе тут несладко, и мог лишь надеяться на лучшее. Но иного пути не было. Я хотел забрать тебя, но твой отец и дед были против, и я могу их понять: люди, которые знают о Темнолесье, могли добраться до тебя. Получили бы повод для подозрений. Бездарность в приюте – это одно, а спешная передача под опеку способному управляться с чужими эмоциями – совсем другое.

«Темнолесье». Я слышала это. В детстве. В том воспоминании.

– Кто я? – чернота в шрамах колыхнулась, прорывалась в слова. – Что это за дар?

– Сядь, – мягко попросил Ильич. – Сядь, пожалуйста. Возьми чай, возьми еды, и послушай. Ты, конечно, сможешь убить меня, если захочешь, но тогда, боюсь, останешься ни с чем.

Убить? Смогу. Почему-то в этом не было сомнений. Чернота в шрамах шептала: у нас получится. Все боятся. К сердцу каждого можно найти тропинку. Этот, рядом, умеет сражаться со страхом, но и он проиграет. Обязательно проиграет.

И он не будет сопротивляться. Покорится своей участи.

Смотрел Ильич спокойно. Умел он это делать, смотреть так, что ты чувствуешь внимание, свою важность, нужность. Ложь это все. Права Пантерка, просто втирается в доверие, да и все. Но и он прав – если убью, то ничего ведь не получу, ничего не узнаю.

Да и неправильно это – убивать. Просто… неправильно, и все. Смерть – это ничто. Холодное и пустое. Никому не стоит туда попадать.

Я опустилась на стул, и тот жалобно заскрипел, словно протестуя против такого обращения. Вопросы вертелись на языке, но спросила я почему-то то не слишком важную вещь:

– Мои воспоминания о том, как вы отдали Хранилище, смотрел другой менталист. Следователь. Но она не сказала, что это было на самом деле. А вы говорили, что люди с подобному вашему даром не лгут.

– Крутицкая? Она и не лгала, – Ильич ощутимо расслабился и принялся наливать себе чай. – Ешь, правда, экспедиция всегда берет силы. Она описала то, что увидела, думая, что это – правда. Лидия – хороший маг, но у меня опыта чуть-чуть побольше. И я хотел, чтобы часть нашего с тобой разговора осталась между нами. Только между нами. Пока, по крайней мере.

Я не сразу сообразила, о чем шла речь.

– Вы изменили мои воспоминания?

– Да, создал иллюзорный слой для читающего мысли. Возможно, ты это ощутила. Я понадеялся, что если вдруг что-то заставит Хранилище активироваться, то ты сообразишь все дальнейшее списать на действие родового артефакта. Морозовы – род пусть и без титула, но магический не в первом поколении, что у вас может быть – поди разбери. Кто-то шибко умный может докопаться до истины, но умников в местном управлении маловато, а целитель, если что-то и узнает, то промолчит. Коль артефакт родовой, то для отчета достаточно общего рассказа о случившемся и подтверждения момента передачи, использование читать бы не стали. Я и Николая попросил пробовать на это вывести.

– И директор в курсе? – я мрачно уставилась на Ильича.

Старший воспитатель отмахнулся.

– Директор просто знает, что у тебя есть артефакт, действие которого лучше не показывать, а остальное – моя забота. Он совершенно правильно не лезет в некоторые вещи.

– Вранье всю мою жизнь здесь – «некоторые вещи»?!

– Саша, – примирительно проговорил Ильич, – я, правда, хотел бы, чтобы был иной путь. Но со своими возможностями я его не нашел. Увы. Давай я расскажу все с самого начала, потому что вопросов у тебя наверняка много.

Не то слово. Сидит же спокойно, чаек попивает… Впрочем, чего ему переживать? Не его девять лет с дерьмом мешали.

Не знавший о моих мыслях Ильич опил чай и достал из ящика стола знакомую старую фотографию. Ту, где он был со своими товарищами по экспедициям.

– Здесь нет одного человека, – негромко проговорил он. – Владимир Морозов не любил фотографироваться и не хотел афишировать свое участие в экспедициях, но именно твой дед сделал этот снимок.

– Мой дед был в Корпусе? Он же вроде исследователь, – нахмурилась я, разглядывая фотографию.

– Исследователь, – согласился Ильич, роясь в столе. – Но он сотрудничал с нами. Вот, смотри, – он достал еще два снимка.

Пожелтевшие, рассохшиеся, они были укреплены алхимическим составом и стали немного скользкими. На первой фотографии – трое мужчин. В парной, ладно хоть сидят и в полотенцах. По центру можно было опознать самого Ильича, только лет на тридцать, наверное, моложе, справа был какой-то незнакомый мне тип, а слева… Лицо человека слева походило на лицо моего отца. Таким, каким он был на единственной привезенной из дома фотографии. На втором фото та же троица стояла где-то на стрельбище. На Ильиче и незнакомце – черные мундиры Экспедиционного Корпуса, на деде – неприметный темный плащ.