Друг (СИ) - Дочкин Марат - Страница 13

— Верблюды! — заорал Мунатас. Но было уже поздно. Приём с верблюдами был распространён среди сахарских амазихов. На лагерь напускали стадо разозлённых верблюдов, которые дезорганизовывали его, а потом, пользуясь неразберихой в лагере, нападали и их погонщики. Реграга не успевали выстроить оборону и спрятать за хижины коней, чтобы верблюды не разогнали их по пустыне. Верблюды были уже близко.

В то время пока двуногие суетились, выстраивая оборону, Мушкила оказался у костра. На краю кострища лежали несколько заранее заготовленных факелов на случай, если ночью нужно будет дополнительное освещение. Мушкила пнул их копытом в огонь, подправил ещё и резко опустил копыто на ручку одного из факелов, который рычагом вокруг камня, взвился в воздух, слегка освещая округу и появившиеся морды верблюдов. Затем молниеносно тюкнул копытом ещё три раза, по числу оставшихся факелов и дал дёру к табуну, уводя его за собой в темноту.

Получилось идеально. Три факела полетели в сторону набегающих верблюдов. Эти скоты опасны не своей скоростью, хотя могли бегать довольно быстро, но не сравнить с лошадью. Верблюд опасен своей массой и упоротостью. Однако огня в морду боится даже Ужасный Ужас, что уж говорить про верблюдов. Летящие факелы шуганули головных верблюдов, в результате чего они слегка подвернули в сторону, скучились и замедлились. В итоге верблюжья лава затронула только часть лагеря с одной стороны, оставив после себя лишь двух «потерпевших».

А вот четвёртый факел полетел криво и вбок, аккурат на крышу хижины, состоящей исключительно из пожароопасных и хорошо высушенных материалов — листьев фиговой пальмы.

Следом за верблюдами на стоянку хлынул дождь дротиков из темноты. Стоянку огласили стоны отставших в побудке воинов, а также тех, кто пренебрёг своими кожаными щитами.

Из темноты стремительными тенями вылетели нападающие, которые заполнили стоянку, так как самые опытные воины реграга отступили за хижины, чтобы не попасть под верблюдов и укрыться от дротиков. Крыша хижины, в которую попал факел, уже прилично разгорелась, освещая округу, и это сыграло на руку реграга. Теперь они видели врага и могли ответить прицельно своими дротиками.

В этот момент по границе освещённого круга по тылам нападающих промчался табун лошадей, ведомый Мушкилой. Промчавшись по разреженным порядкам нападающих, кони сбили с ног пару десятков двуногих. Нападающих смутили не потери, а то, что в их тылу оказался конный отряд. Мало кто заметил, что кони были без всадников, а крики, попавших под копыта, замаскировали отсутствие криков атакующих.

В темноте не видно, кто отступает, а кто драпает, но, несмотря на численное превосходство нападающих, через некоторое время в сражении появилось явное преимущество реграга. Как-то быстро таяли силы нападающих, пока не иссякли совсем, скрывшись в окружающей темноте.

Как только контроль над стоянкой был восстановлен, командный рёв Мунатаса превратился в истеричный вопль: «Хижина! Хабар!». Как водится по закону подлости, полетевший криво факел угодил именно в ту хижину, в которой Мунатас приказал сложить весь захваченный хабар. К этому моменту крыша полыхала вовсю и находиться под ней было решительно невозможно — загорались волосы и борода. А воды не было. Копьями цепляли ближайшие тюки и вытаскивали.

Больше половины тюков с тканью сгорело, а те, что вытащили, оказались в разной степени подпорчены огнём. Оружие, бижутерия, даже серебряная не пострадала. Всё же пожар был скоротечным, а углей сухие листья кровли не давали.

Аглид Мунатас был в бешенстве. Сам факт кидания в верблюдов факелами незамеченным не прошёл, но вот кто это сделал? Расспросы арифов для выявления «героя» тоже ничего не дали.

— Ну и кто это сделал? — Мунатас сделал вид, что успокоился, хотя внутри всё кипело. Ясное дело, что если он будет демонстрировать ярость, то никто не сознается. Собственно, дураков не нашлось. Единственно, кто-то из молодых воинов возник:

— Это Мушкила!

Но Мунатас даже шагнуть в его сторону не успел, лишь повернулся. Молодого в мгновение ока дёрнули в задние ряды и оттуда послышался треск воспитательных тыков.

— Пустое, аглид! — тут же возразили ветераны-арифы. — Сплетен малой наслушался у костра. Мушкила нас раньше всех поднял, да и вон как с табуном прошёлся. Добрый конь у Мустафы.

— Да и без этой горящей крыши нам бы туго пришлось в темноте.

— Ага, считай, ткань на жизни поменяли.

— Ещё добудем, аглид!

Как не хотелось сорвать на ком-нибудь досаду за погоревший хабар, но противопоставлять себя мнению ветеранов аглид не стал.

Как рассвело, Мустафа прошёлся по стоянке и окрестностям и вернулся к аглиду:

— Может, вернёмся, аглид?

Настроение Мунатаса было на лице — чернее тучи. Он лишь взглянул на Мустафу, но аглид давно знал Мустафу, его жадность никогда не перевешивала осторожность. Поэтому ему и доверили десяток.

— Мы их тут положили прилично, там, — махнул рукой Мустафа, — Мушкила с братвой ещё две дюжины стоптали.

Аглид слабо улыбнулся шутке: «Братва, хех». Но ситуация была необычная, кони отдельно от людей не воевали, а здесь действительно как конный отряд по тылам врага прошёлся.

— Убитых похороним, раненых тут оставим, а сами вернёмся к касару. Штурмовать не будем, шуганём, пусть запираются, а сами соберём скот и обратно. Преследовать нас у них сил сейчас нет. Так, смельчаки по ночам часть овец поугоняют, да и шайтан с ними. Стадо отгоним в Уджду, там продадим. Там должно было войско пройти — скот в цене будет. Оттуда и раненых отправим домой, а сами догоним войско.

Аглид обдумывал новую аферу. В словах Мустафы был резон, новые силы кочевникам в ближайшие несколько дней не собрать, но и уверенности в правильной оценке «мобилизационного ресурса» у аглида не было. Однако куш был никак не меньше утерянного.

— Каид будет недоволен, — раздумывая, аглид почесал бороду.

— Уши каиду привезём в доказательство, что делом занимались. Опять же потрепало нас, раненные есть, довели до Уджды и вернулись, как смогли, — Мустафа понял, что аглид не возражает, а приглашает вместе обдумать. Манера у него такая была, выскажет возражение на предложение и смотрит, что предлагающий ответит.

— Дротиками долю отдадим, — решился аглид. Уши резать ему не хотелось. Опять же неизвестно, что скажет каид на такое доказательство. Почему-то Мунатас был уверен, каид может предположить, что это женские уши. А так продемонстрирует взятое трофейное оружие, косвенно показывающее численность противника, да заодно формальную долю с добычи отдаст каиду. По-честному он с ним делиться не станет после его последней выходки из-за коня.

Мустафа кивнул и повернулся идти по своим арифским делам, но аглид остановил его:

— Мустафа! Хорошо, что ты не продал своего коня! Добрый у тебя конь!

Мустафа расплылся в щербатой улыбке. Он был рад, что аглид не таит на него обиды за отказ продавать коня каиду. Мустафа же понимал, из-за кого они посланы шариться по нищим пустынным стоянкам, и чувствовал напряжение в отношениях со своим аглидом.

Для этого Мунатас и сказал свои слова. Что там с конём ещё поглядим, а терять доверительные отношения со своим десятником аглиду негоже.

Отряд Мунатаса потерял в ночном сражении дюжину бойцов убитыми и тяжело ранеными. Лёгкие раны никто не считал, если воины оставались «в строю». Причём в основном потери пришлись на подчинённые рода. Естественно, настоящих «кормящихся с кончика копья» среди них не было — родовое ополчение. Такой расклад доставлял Мунатасу тихое удовлетворение.

Такой наглости зеннеты от реграга не ожидали. Они выли со стен касара, но поделать ничего с реграга не могли. Их было слишком мало. Точнее, слишком мало среди них было воинов. Полагая, что отбились, они вернули свои стада к касару. У Себу был ручей, подпитывающий растительность оазиса. Даже кони вернулись. С табуном разобрался Мушкила.

Как только увидел табун, он всем видом стал показывать Мустафе, чтобы тот слазил. Тот смекнул, что верховодить в табунах Мушкила уже умеет, ночной бой тому примером, и пересел на заводную кобылу. Всех коней им не переловить, а вот табун с кобылами вполне. Мушкила, гарцуя, побежал захватывать власть в табуне. Вожак табуна встретил конкурента, как полагается, но четыре раза, извалявшись в пыли, был с позором изгнан. Это, конечно, не означало беспрекословного подчинения табуна, кобылы подчинятся не всякому агрессору, требовалось время, но и разбегаться не стали. Мушкила, изгнав вожака, не стал утверждаться и занялся другими делами. Чем вызвал недоумение и лёгкие пересуды в лошадином гареме. Так и слышалось в спину: «Э-э, мужчина!».