Ну какой же ты мерзавец! (СИ) - Арская Арина - Страница 35

Она заглядывает мне в глаза

— Это песня, которую я пела моему мужу Николаю

Она смотрит на меня. Не моргает. Не плачет. Голос её ровный, спокойный, почти отрешённый, но я чую под этим холодом, под этим льдом чёрное горе и чёрную скорбь. Такую глубину боли, что у меня самого перехватывает дыхание

Мне на секунду самому кажется, что я потерял очень близкого и дорогого мне человека

— Ему в последние месяцы перестали помогать обезболивающие, — продолжает она. — Он мог засыпать только под эту песню

Я не дышу

— Я сидела рядом, — Горошкина не отводит взгляда. — Держала его за руку и пела эту песню. Он успокаивался и засыпал.

Её немигающий взгляд обжигает меня страхом и отчаянием перед неотвратимостью смерти. Перед тем, что от неё не спрятаться за деньгами, за властью, за связями

Он может прийти и забрать тебя.

Если бы Горошкина сейчас заплакала, разрыдалась, как нормальная баба, я бы выдохнул. Выпустил бы из себя хотя бы немного этого липкого, давящего ужаса перед её горем

Но она не плачет

Просто смотрит

Видимо, выплакала все слёзы над болью мужа, и сейчас я чувствую себя совсем ничтожным

И мне кажется, что сейчас я в её глазах я вижу её мужа — истощённого, со впалыми щеками. Вижу, как он лежит на кровати, а она сидит рядом, сжимает его слабую, костлявую ладонь с крупными узловатыми суставами и поёт. Поёт и смотрит перед собой чёрными от горя глазами.

Она правда любила его.

Любила так сильно, что не боялась смерти. Она была рядом и не пряталась за сиделками и медсёстрами. Не убегала, а была рядом и достойно провела мужчину на то свет с любовью, лаской и заботой.

С трудом сглатываю

— И кому ты поёшь? — мой голос звучит глухо. — Мужа здесь твоего нет

А я… прячусь за злыми словами. Хочу казаться высокомерным, жестоким мужиком, которому начхать на чужое горе

— Почему же его нет? — она клонит голову чуть набок, и пучок на затылке слегка смещается. — Он всегда будет со мной.

Всегда будет.

С этой любовью мне не конкурировать

Я знаю. Она знает. Я уже проигравший. Меня она не любила, а Николай… тот, о ком она всегда будет помнить с печальной улыбкой.

Такая любовь у женщин бывает один раз, и если я что-то и понимаю в этих глупых, сентиментальных бабах, так это то, что после такой любви они уже не любят по-настоящему. Только вспоминают. Только берегут в сердце образ этой любви

Если бы Коленька был живым, то… может быть, ситуация для меня была бы не такая печальная. Живые много грешат, живые ошибаются, а мёртвые — нет. Над головами мёртвых со временем вырастает нимб непогрешимости и исключительности

— Эта песня... — Горошкина вздыхает, и её плечи опускаются. — ...и меня успокаивает.

— Глупая песня, — говорю я, прежде чем успеваю осознать свои слова. — И поёшь ты отвратительно

Вот

Опять сказал гадость

И замолкаю, ошарашенный собственной глупостью. На ровном месте оскорбил женщину, которая только что поделилась со мной самым сокровенным. Которая почти умерла вместе с мужем, но почему-то выжила и вот сейчас стоит передо мной

А я опять ляпнул и не подумал.

Сейчас уж Горошкина точно не заслужила оскорблений за её тоску по умершему мужу.

Песня у неё красивая и меланхоличная. А голос — тихий, мелодичный, убаюкивающий.

Горошкина кладёт руки на полку: ладонь на ладонь, а затем опускает на них подбородок и вздыхает. Смотрит на меня задумчиво, почти отстранённо

— Ты сейчас сказал, что тебе моя песня невероятно понравилась, — её губы чуть изгибаются в усмешке. — И что голос у меня просто восхитительный

— Не мели чушь, — огрызаюсь я, но без прежней злости.

Скорее — по инерции

Она прищуривается

— Я перевожу с твоего языка на человеческий, — её ухмылка становится чуть резче. — Ты всё правильно поняла, Горошкина

Я чувствую себя последним идиотом, растерянным глупым мальчишкой, которого припёрла к стенке слишком умная девочка.

— Замолчи, — подаюсь вперёд, в просвет между полками. — Ради своего же блага

Почему только она способна так вывести меня из равновесия?

Почему только она в силах вызвать во мне такую мощную волну эмоций и агрессии?

И почему вместе с этим я для неё не смог стать тем, для кого бы она пела песни?

Это несправедливо

Вот, что меня всегда злило.

Эта жуткая и вопиющая несправедливость, за которую я решил и мстить, похоже

— Я, кажется, вспомнила, — Горошкина говорит это тихо, спокойно, не обращая внимания на мой злобный приказ

Она не отводит взгляда

Смотрит мне прямо в глаза и чеканит каждое слово:

— Когда я, бессовестная и бессердечная тварь, отвергла твои светлые, чистые чувства, Соколов.

На несколько секунд моё мальчишеское сердце замирает, а мальчишеские лёгкие забывают как дышать

Это песня ей помогла вспомнить мой глупый наивный провал в школьных амурных делах?

— Тогда, отчитывайся, Горошкина, — хмыкаю я и прячу поглубже свой мальчишеский стыд, который отравил мне мои старшие классы.

Глава 46. Ты это зря, Горошкина.

Много лет назад

Последний раз провожу влажной тряпкой по доске, отхожу в сторону, дожидаюсь, когда влажные разводы высохнут. Доска идеально чистая. Шагаю к раковине

В классе пахнет меловой пылью и цветами с подоконников: горькой геранью и фиалками, которые наша классная вечно заставляет поливать

За последней партой сидит Соколов

Взгляда с меня не спускает. Мы с ним сегодня дежурные

Он уже все стулья аккуратно поднял на парты. Справился со своей частью работы быстро и без лишней возни

Соколов ждёт, когда я закончу, но я ему сказала, что он может идти

— Иди, Демьян, я сама тут закончу, — говорила я

Но он не ушёл

Теперь вот сидит на последней парте, закинув ногу на ногу, и смотрит. Наверное, хочет всё проконтролировать. Странный он

Аккуратно раскладываю чистую тряпочку на бортике раковины. Под внимательным, цепким взглядом Соколова шагаю к окнам, где меня ждут цветы

Их нужно полить и оборвать сухие листья

Горшки тяжёлые, земля в них потрескалась от солнца. Я беру зеленую лейку с длинным носиком и начинаю осторожно подливать воду в горшки

— Слушай, Горошкина, — говорит Соколов и поднимается на ноги

С лёгкостью подхватывает этот последний стул и ставит сиденьем вниз на парту. Парта стучит, и я вздрагиваю от неожиданности

Не оборачиваюсь, потому что поливаю герань. Не люблю отвлекаться

— Ты как контрольную сегодня по матеше написала? — Соколов шагает в мою сторону

Прячет руки в карманы брюк

Взгляда напряжённого с моего лица не спускает

Я чувствую его приближение. Он идёт медленно. Походка вальяжная, чуть раскачивающаяся. Брюки на нём чёрные, стрелки немного замялись замялись, а белая рубашка выбивается из-за пояса с одной стороны

— Думаю, на четвёрку, — сдуваю локон со лба и подливаю воду уже в третий горшок

— А я опять, наверное, на двойку, — Соколов сердито фыркает

Я пожимаю плечами и вздыхаю

— Так надо было готовиться

Перехожу к следующему горшку

Между мной и Соколовым остаётся всего каких-то жалких полметра

Он останавливается. Чем-то звенит в карманах. Я слышу металлический перестук. Наверное, ключи

— Так я двойку получил не потому, что не готовился, — он делает паузу

Смотрит на меня исподлобья

Я опускаю взгляд в горшок. Земля тёмная, влажная, в ней копошится маленький жучок

— А потому, что на тебя смотрел, — хмыкает Соколов

Я удивлённо отставляю пустую лейку и перевожу на Демьяна недоумённый взгляд

— А зачем ты на меня смотрел? — спрашиваю

Соколов теряется от моего прямого и простого вопроса

На секунду в его взгляде мелькает тёмная тень растерянности и обиды. Он замирает и даже дышит тише

Затем ухмыляется и говорит: